– Уж лучше бы меня убили муты, – потухшим голосом произнесла девушка. – Я думала, что уже умерла. Очнулась, а тут вы. Уроды капитолийские… – Помолчав, добавила: – Убейте меня, а? Чего вам стоит? Вы же все равно звери.
Сергей не ответил. Поднялся и сказал арбалетчику:
– Федор, свяжи ей руки. Надо возвращаться на базу. Пять минут перекур и топаем.
Он отошел в сторону и, вытащив из напоясной сумки клочок бумаги и кисет, ловко скрутил самокрутку.
– Борзая девка. – Сержант уже стоял рядом. – Отсыпь махорочки, у меня закончилась.
– Держи.
– Спасибо… Я вижу, старшина, что ты на эту Глашу запал малость.
– С чего ты взял? – Латыпов достал изготовленную из гильзы зажигалку и зажег цигарку. – Уж больно ты наблюдательный, сержант. Лучше бы за своей женой смотрел.
– Жена от меня никуда не денется. Жена, что курица, где петух, туда и тулится. – Бугров хохотнул. – А это боевая добыча. Имею право.
– Я сказал уже – она пленная. И сначала ее надо довести до базы. А дальше Стратег решит.
– Да понял я. Но меня не проведешь. Видел я, как ты на нее пялишься. Ничего, вообще-то, девка – белая и в теле. – Сержант тоже закурил. – Только зря стараешься. Ее все равно в рабыни зачислят. И будет она по ночам всех холостяков обслуживать. Тебя, кстати, тоже. Может, и без очереди – ты же ее поймал.
– Завидуешь? – с равнодушной усмешкой бросил Латыпов.
Равнодушие далось ему с трудом. Сержант Бугров – по-простому «Бугор» – его раздражал. С того самого момента, когда его начали ставить в группу Латыпова. А это началось сразу после того, как убили Стратега Олега.
– Нет, не завидую. Было бы чему… «Лесные», они дикие, им доверять нельзя. Знахари там всякие, ведуньи. Говорят, с дендрами общаться умеют, серыми пчелами управляют на расстоянии. А это лишь мутантам под силу.
– Чушь все это, слухи. Обычные они люди, только живут иначе, как мы… Жили.
– Это в каком смысле иначе? – сержант прищурился.
– В прямом. Не нашего ума дело об этом рассуждать. Избранные разберутся, что к чему.
– Это верно. – Бугров затянулся, хищно раздувая ноздри. И взгляд у него был хищный, как у рыси. Возможно, из-за своеобразной, вытянутой и суженной к вискам формы глаз и желтовато-зеленоватой радужки. – А хороший у тебя самосад, вкусный. У кого брал? Как будто с добавкой какой.
– Это дикий табак. Его «лесные» на полянах собирали. А нам он в виде дани поставлялся. – Латыпов, не скрывая усмешки, коротко взглянул на сержанта. – Учти – он, может, какой заговоренный. Курнешь – и скопытишься.
– Ну, если только на пару с тобой. Но вообще-то я не знал про такой табак.
Сергей промолчал. Подобный табак полагался офицерскому составу. Илья его получал по нормам вещевого довольствия. Однако брат не курил. И мать передавала табак Сергею. Посвящать в эти маленькие «семейные тайны» Бугра старшина не собирался. Но тот заговорил сам:
– Слушай, а ведь Илья с группой в какой-то дальний рейд ушел? Не знаешь, куда?
– Откуда же мне знать? Мы с ним секретную информацию не обсуждали. Да и вообще почти не разговаривали.
– Понятно. Жаль, – не совсем впопад изрек сержант. – Ну что, топаем в Капитолий?
– Топаем.
Сергей сделал последнюю затяжку, досмолив самокрутку до конца – так, что обожгло пальцы. Но лицо его осталось неподвижным и спокойным.
«Доложит Бугор Якубу про палаш и шлем, как пить дать – доложит, – подумал, растирая крошечный остаток цигарки в руке. Автоматическая привычка, из числа тех, что вырабатываются годами – нельзя в разведке оставлять следов. Окурок, это тоже след. – Навершие из орла, конечно, не только у Ильи на оружии было. Но вряд ли Якуб поверит, что я не сумел опознать свою работу… Нда-а… Придется самому доложить о гибели Ильи и группы, пока сержант не опередил. Так ведь и спалиться можно. А мне никак нельзя палиться. Потому что теперь мне есть о ком заботиться».
Он имел в виду маленькую дочь Маришку, которую воспитывал один с самого рождения – ведь жена умерла при родах. Точнее, воспитывала Маришку бабушка, а он, так сказать, принимал посильное участие. Но теперь дочка полностью на его попечении и ответственности.
А о Глаше старшина Латыпов в тот момент ничего такого не думал. Разве что не шли из памяти ее глаза. Огромные, как лесные озера, до дна наполненные болью и отчаяньем…
Когда Марфа заглянула в кабинет старшины, тот сидел за столом и что-то записывал в толстой синей тетради. Ключница знала, что это бухгалтерская книга, а в таких случаях говорить под руку нельзя. Поэтому скромно встала у порога, но Гермес, видимо, уже закончил работу. Захлопнув тетрадь, он положил ее в сейф, закрыл дверцу на ключ и лишь потом рассеянно спросил:
– Ну, чего там у тебя?
– Да я по поводу тату у Тимохи.
– Какого тату?
– Помнишь, я говорила, у него на плече рисунок выколот? Но он тогда грязью замазан был.
– Ну, помню.
– Так вот, когда Тимоху в прачечной мыли, разглядела я, что там за птица.
– Ну-у? – старшина оживился. – И какая?
– Орел у него выколот.
