– Прекрасно! Замечательно! – возбужденно сказала рядом та самая женщина с диабетом и торжествующе повернулась к моему лекарю: – Ну, видишь, Саша? А ты был против демонстрации! А теперь весь мир о нас знает! Теперь они ничего с нами не сделают!
– Ну, ну… – Мой ангел иронично усмехнулся: – Вы знаете, сколько таких оптимистов сидит до сих пор в Пермском лагере?
«– …по некоторым данным, эти новые формирования советской милиции созданы специально для борьбы с публичными демонстрациями и митингами, – продолжал „Голос Америки“, но тут в коридор буквально ворвались три милиционера, один из них дубинкой саданул парня с транзисторным приемником по руке и затем волоком потащил его в зарешеченную КПЗ. Радиоприемник отлетел к стене, продолжая говорить. Саша, мой лекарь, потянулся за ним, но второй милиционер тут же долбанул приемник кованым каблуком, вмял его в пол, и „Голос Америки“ смолк. А милиционер ухватил моего Сашу за ворот:
– На допрос!
Саша дернулся, сказал:
– Руки! Ты же не жандарм!
– Иди, иди! – крикнул на него милиционер.
Саша повернулся ко мне:
– Помните «ПЛОД»!..
Тут милиционер толкнул Сашу в грудь, и мой «ангел» затылком открыл дверь в дежурную комнату. А из двери в коридор вышла пушистая белая кошка с черными ушками.
– Папа, смотри, кошка тоже в милиции! – крикнула девочка-кукла с голубым бантом, спрыгнула с колен отца на пол, подбежала к кошке и нагнулась, чтобы погладить ее, но вдруг повернулась к милиционеру, разбившему каблуком радиоприемник: – Милиционер, а кошку можно потрогать?
И такая недетская пытливость была в ее голубых глазах, что этот милиционер, не сказав ни слова, ушел в дежурку.
22.50
Наконец и меня вызвали на допрос. И первый, кого я увидела в кабинете следователя, был тот самый боец спецназа, который в аллее Страстного бульвара летел на меня с поднятой в руке дубинкой. Теперь он сидел сбоку от стола следователя милиции, его нос, лоб и подбородок были в наклейках из пластыря, а рядом с ним сидел еще один парень в бушлате и берете, и они оба старательно писали что-то на стандартных бланках свидетельских показаний.
– Эта? – спросил у них следователь, кивнув на меня. Он выглядел моим ровесником, этот милицейский следователь в тонких очках, волосы на пробор, интеллигентное лицо, три маленькие звездочки на погонах. Старший лейтенант, значит.
– Эта… Сука… – зло сказал парень с разбитым лицом.
Следователь взял исписанные парнями листы и стал читать вслух, для меня:
– «Во время нелегального митинга на Тверском бульваре выступала с антисоветской пропагандой, призывала свергнуть власть коммунистической партии, называла советскую власть диктатурой и тотализмом». – Тут он поправил ошибку в листке: – Тоталитаризмом. – И поднял на меня веселые глаза: – Было это? Будем признаваться?
Честно говоря, это всеобщее веселье вокруг уже напоминало какое-то безумие. Сначала эти парни в бушлатах весело гнались за демонстрантами и в кровь избивали их дубинками. Потом те же избитые демонстранты лихорадочно веселились в коридоре милиции, а теперь следователь милиции весело читает мне наглую «липу», то есть с ходу лепит мне статью «антисоветская пропаганда». Ну, со мной у них этот фокус не пройдет. Но неужели все остальные, которые сейчас сидят в коридоре, вот так, с бравадой пойдут в Сибирь? В мордовские, пермские, хабаровские лагеря? Да знают ли они, что это такое?!
– Что же вы молчите? – улыбнулся следователь. Будете признаваться или?..
– Начинайте протокол, – сказала я.
Следователь усмехнулся:
– Опять «ПЛОД»?
Я молчала. Подумала: а ведь действительно этот «ПЛОД» кто-то неплохо придумал.
– Ну, хорошо… – Следователь достал из стола бланк протокола допроса и сказал двум парням в бушлатах: – Вы пока идите…
Оба шумно поднялись со стульев, у обоих на ногах были кирзовые ботинки – те самые, которыми недавно они били меня по голове, по плечам, в живот. Проходя мимо меня к двери, парень с разбитым лицом процедил:
– Жива, с-с-сука!.. – Ему было явно жаль, что они не убили меня на Страстном бульваре.
А следователь положил перед собой желтый бланк протокола допроса и прочел «молитву» – предупреждение за отказ от показаний и за дачу заведомо ложных показаний. Я согласно кивнула. Он поднял шариковую авторучку над первой графой протокола:
– Ваша фамилия?
Господи, сколько раз я делала то же самое!
– Ковина Анна Александровна.
И кабинет у него такой же нищий, как у меня в Полтавском угро, и портрет Дзержинского в той же стандартной рамочке на стене, и даже книги в шкафчике те же: «Уголовный кодекс», «Гражданский кодекс» и последние инструкции МВД…
– Место жительства?
– Полтава, улица Чапаева, 20…
И телефон на его столе такой же старый и тяжелый. Только я в Полтаве гоняюсь за ворами автопокрышек и самогонщиками, а он тут при галстучке сидит и ногти чистит. И это когда банды рэкета людей из магазинов за ноги вышвыривают…
– Место работы?
– Полтавский городской уголовный розыск.
– Что? – Он прекратил писать и поднял на меня глаза в фирменной, тонкой оправе очках.
