Тут какая-то пожилая пара, явно иностранцы, вышли из лифта, увидели меня в буфете и обрадованно поспешили сюда же. Но буфетчица закричала им:
– Закрыто! Закрыто вжэ!
Они испуганно отпрянули, хотя вряд ли поняли, что она им кричит. Вздохнули и ушли в свой номер. А буфетчица, небрежно споласкивая посуду, сказала мне:
– Зараз начнется! До одиннадцати никого нэма, шастают по театрам, а за пивночь – уси до буфету! А мы в одиннадцать зачиняемся.
Чистую посуду (если считать, что это мытье делало посуду чистой) она складывала на подоконник, на подносы. Стаканы – донышками кверху, тарелки – горкой…
– Закрыть надо театры, – сказала я, подбирая с блюдечка последние крошки пирожного.
Она прервала мытье посуды, остро глянула на меня издали, проверяя, шучу я или всерьез, потом сказала:
– А то ж! Кому шутки, а кому… – И кивнула за окно. – Ты дывысь: дощ идэ, метро скоро зачиняется, а мэни аж до Измайлова ихать, а тоди щe автобусом, а тоди – пехом! Я тильки у два часа дома буду. И уся мокрая!
– Машину трэба купувать, – сказала я, поднося буфетчице свой пустой стакан в подстаканнике, тарелочку от бутерброда, чашку от кефира…
– А то ж! – опять сказала она, уже поддерживая мой серьезно-шутливый тон и смахивая эту посуду в раковину с мутной водой. – В тэбэ е машина?
– Пив-колеса, – сказала я. – Скильки з мэнэ?
– Два тридцать…
Я открыла сумочку и кивнула за окно:
– А цэй фонарь завжды так мигае?
– Якый хвонарь? – Буфетчица выглянула в окно. – А, цэй! Та хто ж його знае! Алэ, кажись, прошлый раз його зовсим нэ було…
– Когда это – в прошлый раз? – как можно небрежней спросила я.
– Так я ж через два дни на третий роблю. Значит, шо у нас зараз? Суббота? Ото ж у четверг я, значит, робыла и бачила, як хлопци там запалля смакувалы. – Она кивнула за окно, на двор. – Воны ж як? Дэ темно, там воны и смакують… Так шо? Сервелат будэшь купувать?
– Дякую. Я ще не знаю, колы поиду до дому. А в позапрошлое ваше дежурство горел фонарь? – спросила я. Если эта буфетчица работает через два дня на третий, значит, она дежурила тут же за день до вселения в гостиницу Стефании Грилл и через день после ее исчезновения.
Она пожала плечами:
– А шо тоби цэй хвонарь? – И выжала в раковину грязную мыльную тряпку, наспех сполоснула руки и вытерла их о фартук. – Чи спать нэ дае?
Я еще и сама не знала, на кой черт мне этот фонарь, но поспешила подтвердить:
– Ну да! Блымкае и блымкае! Но, кажись, раньше його нэ було…
– Був! – сказала она уверенно. – Я тут три мисяца роблю, и три мисяца вин блымкае! Я вже взвыкла. Тому и подывылась у викно прошлый раз, шо вин нэ блымкав…
– Дякую, – сказала я, забирая со своего столика стакан с кефиром и тарелочку с бутербродом и миндальным пирожным. – Можно я стакан и тарелку в номер визьму?
Буфетчица замялась, потом сказала, сделав мне одолжение, как землячке:
– Тильки шоб утром звернула! – И открыла какую-то тетрадь. – Якый номер?
– Пятьсот двенадцать…
Она записала в тетрадку: «512 – 1 стак., 1 тарел.».
– Добра нич, – сказала я и пошла вниз по лестнице, держа в руках стакан кефира и тарелку с бутербродом и пирожным. Черт возьми, что же дает мне этот фонарь? Он мигает уже три месяца, но почему-то назавтра после похищения Грилл он не светил вовсе. А теперь мигает опять! Но светил ли он в день похищения? Как это проверить? Может, попробовать найти пацанов, которые курят наркотики на спортивной площадке? Ведь это наверняка местная шпана, они должны каждый день тут ошиваться…
Короткие гудки биппера в моей сумочке раздались так неожиданно, что я вздрогнула. Пирожное и бутерброд соскользнули с тарелки на пол, кефир пролился из стакана мне на ноги и на форменную милицейскую юбку.
– Твою мать! – выругалась я на весь коридор. А биппер продолжал гудеть, и дежурная по этажу удивленно поднялась на стуле, прислушиваясь. Пришлось быстро опуститься на колени, подобрать бутерброд и пирожное и – бегом к своему номеру, чтобы отзвонить Ларисе. Чертов ключ, как его вставишь в дверь, если руки заняты?! А биппер продолжал гудеть! Ну иду, иду!..
Я поставила всю посуду на пол перед дверью, сняла с локтя сумочку, открыла ее и выключила к чертям этот биппер. Придумали японцы на мою голову! Потом открыла дверь, быстро собрала с пола тарелку и стакан и сунула в номер. Где телефон?
Голос Ларисы ответил сразу, даже не дождавшись конца гудка:
– Алло, это ты?
– Да, Лариса Максимовна, – ответила я, стягивая с себя испачканную кефиром форменную юбку.
– Я видела ее! Записывай! Никакой воды, а просто комната. Длинная комната, одно окно, справа кровать… Ты пишешь?
– Да, конечно, – сказала я, озираясь в поисках карандаша и блокнота.
– Все, – сказала Лариса.
– Что все?
– Ну, все! Мало тебе? Длинная комната, одно окно, справа кровать. Мало?
– Ну-у… – протянула я уклончиво, оглядывая свой номер и пытаясь заодно второй рукой снять с себя мокрые от кефира колготки. – А кресло было возле окна?
– Да… – удивленно ответил голос Ларисы. – Откуда ты знаешь?
– А на стене Айвазовский, «Девятый вал»
– Ты… ты уже нашла ее?! – обрадовалась она.
