Потом меня вытолкнули за ворота. Неожиданно вижу: стоит мой отец. Оказывается, ему сказали, что меня на вокзале забрали жандармы, и он все время ходил и просил за меня. Вчера ему объявили, что завтра меня поведут на площадь вешать, и он простоял у ворот охранки всю ночь, ожидая, когда же меня выведут.
Он смотрит на меня и ничего не может понять. А я в свою очередь не верю своим глазам: откуда здесь отец? Отец не выдержал, ноги у него подкосились, он упал на колени, схватил меня за руки и громко-громко разрыдался…
Через 10–15 минут выходит из ворот Сурен Агамиров, еще через некоторое время — Шура Баранов. Они тоже дали подписку, что через три дня явятся в полицию для высылки.
Два дня и две ночи отец просил, умолял меня бросить все, идти учиться. «Большевики, — говорил он, — вас покинули, сами удрали, оставь их, хватит…» Ни на минуту он не давал мне покоя своими просьбами и требованиями. На третью ночь я не выдержала. Мы сильно поссорились, и в час ночи я ушла из дому.
Иду, в городе полная темнота. Кое-где слышны выстрелы, крики. Решила пойти к знакомой мне Зине — портнихе. Она меня и приютила.
На другой день повидала Сурена и Шуру. Мы решили в полицию не являться. Ведь нас могли вывезти за границу, в Петровок, а там были белые, Бичерахов со своей бандой — там большевиков тоже вешали. Мы решили сами пробираться в Грузию.
Я прожила некоторое время у Амалии Тонянц, а вскоре нам удалось уехать в Тифлис. Туда у нас были явки. Там мы нашли Гогоберидзе и Румянцева».
В ночь на 20 сентября 1918 года на 207-ом километре Красноводской железной дороги было расстреляно двадцать шесть человек. Среди них были не только комиссары. Были в числе расстрелянных и личные телохранители Шаумяна, и левые эсеры, и один беспартийный мелкий служащий. Но все они вошли в историю как «26 бакинских комиссаров».
«Поднять руководящую и направляющую роль партии в советском обществе» — это значит, что партия была призвана и обязана вмешиваться в личную жизнь не только коммунистов, но и беспартийных граждан.
Но все это было придумано не сразу, в первые годы власти Советов само понятие семьи приобрело новое значение. Революционность подразумевала нетрадиционность.
Советские партийцы еще вспомнят о крепких семьях, но будет это не сразу.
На первом этапе формирования советской номенклатуры семейная клановость, можно сказать, отсутствовала.
Партия была одной большой семьей. Общей для всех. Партия сама по себе была кланом.
Многие из вождей до конца дней своих не узаконили свои браки. И если, к примеру, Софья Сигизмундовна Мушкат родила в варшавской тюрьме ребенка от Феликса Дзержинского, то была ли она его женой? Она считала себя таковой, несмотря на все превратности судьбы. Судя по ее мемуарам, она не теряла надежду на воссоединение семьи. А как было на самом деле? Ребенок воспитывался то у родственников, то в воспитательных учреждениях, а отец ребенка был далеко.
«Письма от Феликса приходили редко. Меня мучило беспокойство, — писала Софья Мушкат. — О Ясике (сыне — прим, авт.) я теперь меньше волновалась, он был в хороших руках. Дядя Мариан часто писал мне о Ясике, который медленно, день за днем становился крепче, набирал вес и был веселенький, но долго еще не мог держаться на ножках и не ходил. После ареста Феликса, посылавшего на содержание Ясика ежемесячно 15–20 рублей, деньги стала высылать Бернштейн — мать друга Феликса, горячо его любившая. Она жила где-то в Седлецкой губернии.
Мой отец в то время все еще был без работы. Брат Станислав содержал отца и помогал мне материально. А у дяди Мариана, у которого находился Ясик, было четверо детей, и средств семье не хватало. Весной 1913 года, после долгих поисков, я стала давать два раза в неделю уроки музыки в семье Буйвидов. Я учила их дочурку игре на рояле. Одо Буйвид был известным врачом в Кракове и профессором Ягеллонского университета. Он первый в Польше начал лечить от бешенства методом Пастера.
Жена его была буржуазной общественной деятельницей — феминисткой. Урок у Буйвидов и деньги, получаемые мной за работу в Краковском союзе помощи политическим каторжанам и ссыльнопоселенцам в России, а также надежда получить еще и другие уроки усилили мое стремление взять к себе Ясика. Тоска о нем все время терзала меня. Я могла также рассчитывать на помощь старушки Бернштейн. Она писала, что будет помогать мне, присылая для Ясика по 15 рублей в месяц, что она регулярно и делала до самого начала войны — 1 августа 1914 года. Фронт отрезал нас от нее.
Посоветовавшись с Братманами, я сняла в их новой трехкомнатной квартире на улице Словацкого, 21, одну комнату и стала готовиться к приезду Ясика. Я купила ему в рассрочку кроватку. В мае или июне 1913 года мне привезли Ясика.
