— А ведь ты прав, сынок, — хлопнул меня по плечу подвыпивший дедок в миниатюрном, словно с детского плеча, нарядном мундирчике в соцветии наград. — Они, командиры, на фронте мало в чем нуждались, все имели — и жратву, и белье свежее, и баб самых лучших. И сейчас, спустя пятьдесят лет, ничего не изменилось. Разделили нас, как на войне, на рядовых и генералов. Правильно, все по ранжиру. Кто жалуется? Нам и здесь неплохо. Не привыкли мы к разносолам. Правда, ребята? Представляете — в такой день лакомиться, как субретки, пирожными с кремом, пить из рюмок! Что мертвые скажут? Спасибо президенту — позвал, не забыл, потратился на дорогу, сто грамм налил. Вам спасибо, пишущей братии. Вы уж запечатлейте, постарайтесь. Мало нас осталось-то, глупых стариков. Радость будет…
Праздник кончился. Ветераны потянулись к автобусам — двумя, не пересекающимися между собой группами. Одна, малочисленная и молчаливая, контрастно выделялась на снегу красными лампасами и тульями. Другая, побольше, разномастно одетая, была шумливой — выпили уже как следует. Ничего. Питерский ветерок (как ни повернись, всегда в лицо!) быстро выдует хмель из ваших седых голов. Глаза у многих стариков снова стали влажными. Мороз тому причина или ветер — я не спрашивал…
У нас в пресс-службе тоже был свой блокадник. Но не изможденный и седой, а розовощекий, как ребенок. Модно одетый, состоятельный. Тимофей, сын известного писателя, особо прославившегося тем, что громил в свое время опального Пастернака. Не будучи великим поэтом, удостоился подобной чести и ваш покорный слуга. Через поколение. Тима, вслед за предком (яблоня от яблони), написал на меня донос в управление кадров администрации президента, о чем шла речь в предыдущих главах. (Этот народец — отпрыски известных родителей — в литературных кругах испокон называют «пис. дети». Сокращенно.) Костиков привел его в Кремль из агентства, где вместе работали.
А много лет назад, в 41-м, когда Тиме стукнуло четыре года, его вывезли из осажденного Ленинграда по Дороге жизни на Большую землю.
Он трепетно относился к героическому факту своей биографии, всегда носил в нагрудном кармане удостоверение блокадника. Документом Тима не только гордился, но и умело пользовался. Понять можно — зарплаты в Кремле нищенские, на все не хватает. Блокаднику же — значительные скидки. Одна из сотрудниц санаторно-курортного отдела Старой площади, едва завидев пышущего здоровьем Тиму, который шел за очередной порцией льготных путевок, всегда улыбалась, толкала в бок подружек:
— Блокадничек мой явился! С удовольствием провела бы с ним выходные. — И смущенно: — В профилактории, естественно, за процедурами. Азонотерапия там всякая… Чего смеетесь, дуры?
Для руководства Тима — подарок, сама преданность. Сменялись пресс-секретари, а он оставался все таким же наигранно деловитым, готовым на любое задание, как во времена друга Костикова. Осечка произошла с Ястржембским, который постепенно, но со шляхетским упрямством («усрамся, а не дамся», — гласит польская поговорка) избавился от большинства оставшихся в наследство сотрудников. Он перестал давать Тиме аналитические задания потому что марать бумагу в отличие от папы у сына не очень получалось. И посадил его составлять графики дежурств. Тима, как в детстве, вооружился цветными карандашами и, по отзывам моих бывших коллег, очень преуспел в раскрашивании этих самых графиков. Зря. Ястреб уже готовил к отправке в управление кадров пенсионные бумаги Тимы…
Он и вправду на всю жизнь остался ребенком. Однажды в кремлевском коридоре ему приглянулась женщина (по прозвищу «Породистая Кошка»). Тима пригласил её в Дом литераторов. Дама, не будучи свободной, отказала. И он, как школьник, начал её всюду преследовать, норовил говорить дерзости, а однажды на званом мероприятии напился и со слезами упал ей головой на колени. Породистая Кошка засмеялась:
— Сколько тебе лет, шалунишка?
— Пятьдесят восемь, — всхлипнул Тима.
— Почему ж ты такой дурак?
— Не знаю…
Вот и я, читатель, не знаю…
В один прекрасный день популяция двухметровых кремлевских мужиков заметно поредела. Как черти из табакерки повыскакивали и цепко ухватились за высокие кресла молодые коротышки — новая, недолгая страсть слабеющего Властителя. Где сияющий строй былых придворных гренадеров? На манер Соловья-разбойника Юмашев учинил лихой свист по всей Старой площади. Усидеть удалось лишь одному из «богатырей» — Пал Палычу Бородину…
Размышлял я об этом, глядя в усмешливое лицо ещё одного недавнего фаворита, удачливого, казалось, политика — Владимира Филипповича Шумейко. Мы встретились у него дома — поговорить о недавнем прошлом, о том, как и почему ломаются звонкие карьеры. «Только давайте про Ельцина плохого не будем, — напутствовал меня перед встречей помощник бывшего главного сенатора. — Филипыч и сегодня остается его приверженцем…» Я согласно кивнул. Но случилось так, что имя президента не сходило с уст моего собеседника. И мне остается лишь передать его рассказ.
