Я думала — ослышалась. Нет. Раздеваюсь догола, стою босыми ногами на ледяном полу. Беру чулки, чтобы их надеть. Отнимают. Отдают только платье и обувь. Все остальное уносят. Я еще думаю, наверно, в пропарку. Жду. Жду. Замерзаю. Потеряла счет часам, суткам, единственной приметой остался хлеб, который приносили, очевидно, раз в сутки, и часа на четыре откидывали от стены доску для лежания, к железным скобам которой ноги примерзали. Это было настоящее испытание.
Наконец после третьей выдачи хлеба вывели так, как есть, на улицу, на мороз. Мне было совсем плохо… Проводят через двор, приводят к следователю Соколову.
Умываться не давали, грязь размазывалась по лицу. К тому же у меня была менструация, я обливалась кровью, у меня отняли не только вату, но даже носовой платок — я была вся в крови.
Соколов посмотрел на меня и спросил, как я себя чувствую.
Тут уж я все поняла и ответила:
— Прекрасно!»
И снова вопрос, где же муж? Писатель. Орденоносец… Его показаний, также как и показаний Буденного, Молотова, Калинина, нет в «Деле» жены. Горбатов не столь важная персона, как те. Могли бы и вызвать, допросить. Могли бы присовокупить к «Делу» его показания. Возможно, он и облегчил бы участь Окуневской?
В одном и том же городе, на расстоянии пяти — десяти минут езды на автомобиле, в разных кроватях лежали муж и жена. В разных креслах сидели.
Что-то есть в этой тенденции отстранения мужчин от «провинившихся» жен не только безнравственное и постыдное.
Подозрительное…
P.S. Не мне первой, не мне последней пришел в голову «гениальный» вопрос: почему не допрашивали близких, родных, самых родных и близких? В те страшные времена бывали люди «попроще» Калинина или Буденного, их легко можно было бы допросить. И вот этим «попроще» людям самим приходил в голову тот же вопрос: почему не допрашивают их, они знают о «преступниках» или «преступницах» больше всех.
Вот строки из письма Надежды Мандельштам:
«Москва,
19/1–39 г.
Уважаемый товарищ Берия! В мае 38 года был арестован поэт О. Э. Мандельштам. Из его письма мне известно, что он осужден ОСО на 5 лет СВИТЛ за КРД… Мне неясно, каким образом велось следствие о контрреволюционной деятельности Мандельштама, если я — вследствие его болезни в течение ряда лет не отходившая от него ни на шаг, — не была привлечена к этому следствию в качестве соучастницы или хотя бы свидетельницы».
Кто такая для Берии эта Надежда Мандельштам, чтобы обращать внимание на ее просьбу попасть в соучастницы? А Калинин, Буденный, Молотов с ним за одним столом сидят и вроде бы могут договориться. Значит, не могут? Или не хотят? Или боятся? Если боятся, то за кого?
Характерной чертой хрущевской оттепели была… Нина Петровна. Советские люди, конечно же, не заметили этого, занятые оттаиванием собственных душ, проблемой хлеба насущного и обсуждением книги Дудинцева о том, что не хлебом единым сыт человек. Да и было ли возможно заметить такое, как характерную черту, когда появлялась Нина Петровна из дубовых дверей тихо, скромно, в основном на международную арену, и то изредка.
Западный мир, однако, увидел и сразу воспринял ее с восторгом. Привыкнув к своим системам, в которых первая леди, всегда улыбаясь, стоит на полсантиметра позади своего мужа, привыкнув к нашей системе, в которой рядом со Сталиным было выжженное пространство, Запад возликовал навстречу жене Хрущева:
— Мама Нина!
— Русская матушка!
— Бабушка!
— Такая милая и добрая женщина!
— Сама доброта!
— Она говорит по-английски?
— Она говорит по-английски, просто замечательно говорит!
— Она, конечно, еле-еле говорит по-английски, но не в этом дело, говорит!
В свете международных юпитеров мило и симпатично улыбалась эта типичная советская женщина, в черной юбке, белой кофте, без прически, без макияжа, с типичной бесформенной фигурой советской домохозяйки, которая ест много мучного, или сладкого, или картофеля, или всего вместе.
Ликованию не было конца.
