Тем танцем окончился роман Окуневской с Тито, так и не начавшись. Впрочем, почему же не начавшись? Возможно, весь он и состоял в спектаклеобразном взаимном восхищении, у него — красотой и искусством, у нее — властью.
А потом был короткий и бурный роман Окуневской с югославским послом. От него узнала она, что тот первый прием у югославского посла, когда она пришла отобедать с Горбатовым, был задуман самим Тито, увидевшим Татьяну Окуневскую на экране и возмечтавшим увидеть воочию.
Опали, облетели черные лепестки букета от маршала Тито. Черные лепестки королевских роз Югославии.
Наступали другие дни кинозвезды и несли ей другие новости и неожиданности.
Всегда рядом с успехом, блистанием, известностью Татьяны Окуневской, актрисы, не слишком проявившей свои таланты, шла ее другая жизнь. Тайная. Сокрытая ото всех, чтобы рано или поздно стать на некоторое время ее главной жизнью.
Она как бы всю молодость ходила по канату, балансируя между небом и землей. А земля, если бы она оступилась, грозила ей подземельем.
Отец Татьяны Окуневской до революции был офицером, за это его в тридцатых сажали, выводили на расстрел, объявляли «лишенцем». В тюрьме погибла бабушка Татьяны Кирилловны Окуневской. Не избежал решетки и брат «звезды» Лев, названный так в честь Толстого. Всю жизнь за Окуневской шел темный шлейф «преступной» родни, которую она любила, обожала и никогда не предала.
Она носила передачи и в тридцать седьмом, и раньше.
Замужество, жизнь с Горбатовым были попыткой не спрятаться за спину преуспевающего писателя, а опереться на него. Горбатов, как умел, помогал ей преодолевать препятствия жизни.
В жизни Окуневской успех и трагедия шли рядом: она несет передачу в тюрьму, отбиваясь от толпы поклонников, только что посмотревших фильм с ее участием.
Она не слишком отвергает влиятельного поклонника, надеясь с его помощью вызволить из тюрьмы родных, любимых.
Она с удивлением смотрит, как перебегают на другую сторону улицы люди, с которыми только что дружила, боясь запятнать себя дружбой с дочерью и сестрой арестованных.
Для дамы подобного рода Окуневская многое себе напозволяла. Будучи родственницей «врагов народа», прокатилась по послевоенной Европе, «сорвала» аплодисменты, «заморочила голову» самому маршалу Тито, который, как оказалось, сам хороший «враг народа».
И распрямилась пружина звездного витка Татьяны Окуневской, и свилась в кольцо, замкнувшись, спираль ее бед и несчастий. Все началось с приятного приглашения.
«Я приглашена на кремлевский концерт, в который приглашаются только народные артисты Союза и то избранные, любимые «ими», одни и те же.
Бывают эти концерты, как мне рассказывали, по ночам, после «их» совещаний, заседаний. В виде развлечений.
Заехать за мной должен член правительства Берия.
Бориса дома нет, теперь все журналисты на Нюрнбергском процессе.
Какое-то незнакомое чувство… боязнь провала… нет… что-то совсем другое…
Какая-то тревога.
Из машины вышел полковник и усадил меня на заднее сиденье рядом с Берией. Я его сразу узнала — видела на приеме в Кремле. Он весел, игрив, достаточно некрасив, дрябло ожиревший, противный, серо-белый цвет кожи.
Оказалось, мы сразу не едем в Кремль, а должны подождать в особняке, когда кончится заседание.
Входим. Полковник исчез. Накрытый стол, на котором есть все, что только может прийти в голову. Я сжалась, сказала, что перед концертом не ем, а тем более не пью, и он не стал настаивать, как обычно грузины, чуть не вливающие вино за пазуху. Он начал есть некрасиво, жадно, руками, пить, болтать, меня попросил только пригубить доставленное из Грузии «наилучшее из вин».
Через некоторое время он встал и вышел в одну из дверей, не извинившись, ничего не сказав. Могильная тишина. Даже с Садового кольца не слышно ни звука.
Я вспомнила этот особняк, он рядом с Домом звукозаписи, на углу Садового кольца, и я совсем недавно здесь проходила: Костя Симонов написал статью о том, как принимают мой гимн из «Ночи над Белградом» на фронте, и меня пригласили прочесть эту статью, заново спеть на радио…
Огляделась. Вроде бы, дом семейный. Немного успокоилась.
Три часа ночи. Уже более двух часов длится застолье. Я в концертном платье, боюсь его измять, сижу на кончике стула. Он пьет вино, пьянеет, говорит пошлые комплименты, какой-то Коба меня еще не видел живьем. Спрашиваю, кто такой Коба…
Опять, в который раз, он выходит из комнаты. Я знаю, что все «они» работают по ночам. Бориса всегда вызывают в ЦК только ночью. Но я устала, сникаю.
На сей раз явившись, он объявляет, что заседание у «них» кончилось, но Коба (Иосиф Виссарионович) так устал, что концерт отложил. Я встаю, хочу ехать домой. Он говорит, что теперь можно выпить. Если я не выпью этот бокал, он меня никуда не отпустит. Я, стоя, выпила. Он обнял меня за талию и подталкивает к двери, но не к той, в которую он входил, и не к той, в которую мы вошли. Противно сопя в ухо, тихо говорит: поздно, надо немного отдохнуть, потом он меня отвезет домой. И все — и провал.
Очнулась. Тишина. Никого вокруг. Тихо открылась дверь.
