Как и моим коллегам в Союзе писателей, ему начинало казаться, что мы с ней чуть ли не подруги. Я опровергала. Он думал, что я просто скрываю. Уезжая в очередной раз в ФРГ и собираясь вернуться для съемок через пару месяцев, Ханс Зивик взял с меня слово, что я поработаю над идеей Раисы».
Насколько этого хотелось ему, настолько не хотелось мне. Я вспоминала авторов знаменитой книги «Лицом к лицу с Америкой» о Хрущеве, авторов известного фильма «Наш дорогой Никита Сергеевич» и не находила в себе мужества стать в их ряды с темой Раисы Максимовны.
Писать о ней сладенькую сказочку не даст мне противный характер и жестокая литературная профессия.
Вскрывать ее образ изнутри, искать в нем драматических коллизий, как я это делала с другими женщинами книги с их согласия, тоже не хотелось. Я почему-то была уверена, что согласия на субъективно-объективный взгляд не получу.
И вообще, в самом факте ее появления на страницах фотокниги проглядывала конъюнктура.
Предложила я было при прощании Зивику на роль героини Анну Дмитриевну Черненко — он не захотел.
Как бы то ни было, я пообещала Хансу к лету получить ответ Раисы Горбачевой на участие среди персонажей книги «Женщины в Москве». Не чувствуя удовольствия от предстоящей операции, я откладывала звонок к помощнику Горбачева, ибо лишь он был единственной телефонной ниточкой, способной связать меня с моей «лучшей подругой».
А в марте 1989 года произошло событие, во многом изменившее мою общественную жизнь.
Шел пленум Союза писателей, на котором состоялись выборы редакционного совета издательства «Советский писатель». Добрых десять лет заседала я в этом редакционном совете. Обсуждала перспективные планы. Иногда удавалось помочь поместить в план книгу того или иного талантливого поэта. В этом была моя польза. Еще приходилось рецензировать рукописи — тут особой пользы не было: если даже я не находила поэзии, скажем, в рукописи дочери литературного босса, мое мнение значения не имело: папа — секретарь Союза был посильнее какого-то там члена редакционного совета.
В марте 1989 года я сняла свое имя из списков будущего редакционного совета — поработала, хватит.
Прошло голосование. Подсчитали голоса. Объявляли результаты. Я безучастно сидела в зале, ожидая конца заседания.
Что такое — смех?
Хохот! Ржание!
Оказывается, все женщины списка — независимо от их принадлежности к левому или правому литературному крылу — были вычеркнуты. Все! Такие разные. Разных возрастов и литературных жанров. Разных характеров. Вычеркнуты, потому что — женщины.
Моя тема, до сих пор не связанная с Союзом писателей, внезапно ворвалась в него: дискриминация женщин! Да как же я этого раньше не замечала? Она была всегда. Не замечала потому, что была удачлива, мне бросали кусок с барского стола — я и не задумывалась.
За моей спиной, в этом зале, высокий женский голос взвизгнул:
— Всех баб выкинули! Так им и надо!
Я обернулась — знакомое лицо. Поэтесса. А она разве не из «них»?
Я вскочила, ринулась на трибуну, оттолкнула очередного оратора и в наступившей тишине сказала:
— Всех женщин пленума, вообще всех женщин, кто слышит меня, прошу после этого собрания прийти в комнату номер восемь.
И пошла из зала под всеобщее молчание брать ключ от комнаты номер восемь, не зная, свободна ли она в настоящий момент.
Не знала я также, что буду делать, если женщины в самом деле придут. О чем с ними говорить? Творчество — дело индивидуальное, мы разобщены и плохо слышим друг друга в своих домах и республиках.
Они пришли. Оказалось, есть необходимость понять себя и друг друга.
Результатом этой встречи стал оргкомитет по созыву первой учредительной конференции, должной объединить писательниц страны. Оргкомитет заседал почти все лето. На конец года назначили свою конференцию.
Не могу сказать, что мои идеи о женском соучастии все поняли и приняли. Многим они казались и сейчас кажутся утопией. Но ведь все мужские утопии, включая и коммунистическую, так или иначе реализуются. Может, вся жизнь человека и есть путь реализации утопий?
Мы сошлись в одном: необходим печатный орган, журнал, газета, издательство, где нарождающиеся идеи внедрения женского начала в общественную жизнь могли бы превращаться в художественные и публицистические формы, овладевать сердцами и умами.
Мои мысли о женском начале так или иначе приобретали все более законченные формы, обрастая опытом других женщин.
У женского мира нашей страны нет и никогда не было своей прессы. Три журнала, самим своим названием меньше всего говорящие о женщине как о самостоятельной общественной фигуре, всегда были лишь тремя кусками, брошенными нам мужским миром. «Работница», «Крестьянка», «Советская женщина». Все три были на балансе КПСС, то есть танцевали под музыку заказчика. Мужской мир ничтоже сумняшеся поделил своих женщин по производственному и политическому признаку, пристегнул к себе, в качестве приводного ремня, и — поехали.
