Впрочем, мысль о кольце всего лишь догадка. Ничем не доказанная, одна из многих догадок.
Есть еще предположение, странным образом связанное с яхтой «Межень», Ларисой Рейснер и расстрелянным царевичем Алексеем.
В воспоминаниях поэта Владислава Ходасевича о посещении семейства Каменевых в Кремле, где он воочию наблюдал утверждение стиля кремлевских победителей рассказывается, как Ольга Давидовна Каменева, жена Председателя московского Совета, умилялась своим подростком-сыном: «А какой самостоятельный — вы и представить себе не можете! В прошлом году (то есть в 1918-м. —
«Слушать ее мне противно и жутковато, — пишет Ходасевич. Ведь так же точно, таким же матросиком, недавно бегал еще один мальчик, сыну ее примерно ровесник: наследник, убитый большевиками, ребенок, кровь которого на руках вот у этих счастливых родителей!
А Ольга Давидовна не унимается:
— Мне даже вспомнилось: ведь и раньше, бывало, детей одевали в солдатскую форму или в матросскую…
Вдруг она умолкает, пристально и как бы с удивлением глядит на меня, и я чувствую, что моя мысль ей передалась. Но она надеется, что это еще только ее мысль, что я не вспомнил еще о наследнике. Она хочет что-нибудь поскорее добавить, чтобы не дать мне времени о нем вспомнить, — и топит себя еще глубже.
— То есть я хочу сказать, — бормочет она, — что, может быть, нашему Лютику в самом деле суждено стать моряком. Ведь вот и раньше бывало, что с детства записывали во флот…»
Увы, боюсь, не передалась Ольге Давидовне Каменевой чуткая мысль Владислава Фелициановича Ходасевича, а ему ее мысль передалась. Похоже, она доподлинно знала, чью матросскую курточку, матросскую шапочку, полосатую тельняшку и даже башмаки получил в подарок от Федора Раскольникова ее сын, примерно ровесник Алексея Романова. Думаю даже, сообщил ей об этом Раскольников, может быть, вместе с Ларисой Михайловной, как говорится, с восторгом упоения.
Почему бы и нет? Романтика революции! Пусть сын пламенного революционера Каменева носит царскую одежду! Так им и надо, проклятому романовскому отродью!
Улыбка революции?
Усмешка?
Гримаса?
Ольга Давидовна, конечно же, отнюдь не смелая Лариса Рейснер. Хоть и родная сестра Троцкого. При всем своем стремлении быть кем-то, она прежде всего домашняя хозяйка, мать. Как бы ни хорохорилась, кого бы из себя ни изображала, ей и радостно, и страшно при мысли, что на ее ребенке обноски казненного царевича.
Она прячет страх перед возмездием, не рассказывает о своем страхе никому, а тут Ходасевичу почти проговорилась…
Вот какую смесь разных переживаний скорей всего и увидел в лице Ольги Давидовны Владислав Фелицианович, вряд ли знавший подробности жизни на яхте «Межень» летом 1918 года.
Лариса предъявляла мужчинам высокий счет: глобальность ума, мужественность, нежность, преклонение перед нею, непреклонность. Где взять?
Она подобострастно относилась к Ленину. Признавалась: «Вы меня знаете, я не робкого десятка, но когда случается быть вблизи Ильича, я совершенно теряюсь, я становлюсь робкой, как девочка. Это нечто огромное».
Все женские места вокруг Ленина были давно и прочно заняты, тут Ларисе негде было развернуться. Она осталась вне ленинского личного внимания, но служила ему как могла и умела.
Взор Ларисы, упавший после гражданской войны в поэтическую среду, выхватил самого интересного. «Петербуржцы много злословили в 1920 году по поводу прогулок верхом на вывезенных с фронта лошадях — эти «светские прогулки» Ларисы Рейснер и Блока, в то время когда люди терпели лишения, были неуместны. Жители островов видели всадницу и всадника — пара ехала шагом и вела долгие беседы», — вспоминает писатель Лев Никулин.
О чем они говорили? Наверняка о революции, о будущем. И уж конечно, о поэзии. «Стихи Лариса не только любила, но еще втайне верила в их значение, — пишет Надежда Мандельштам в своих «Воспоминаниях». — В первые годы революции среди тех, кто победил, было много любителей поэзии. Как совмещали они эту любовь с готтентотской моралью: если я убью — хорошо, если меня убьют — плохо»?
