Квартира большая. Все вещи остались от сбежавших хозяев. Даже попугай. Маленький, беленький попугайчик. Он говорил по-французски, а также: «алло!», «ха-ха-ха!», «не может быть!» — явно, дама жила и по телефону болтала.
Попочка быстро выучился у Екатерины Давидовны:
— Попочка чаю хочет! Попочка хороший.
Климент Ефремович учил его петь «Интернационал».
Буденные, Семен Михайлович и Надежда Ивановна, каждый день бывали у нас. И мы у них. Когда Семен Михайлович увидел попугая, он «заболел»:
— Хочу такого же!
Однажды пришли они к нам обедать, и Буденный говорит:
— Зайдем-ка к нам на минуту.
А вид хитрый и счастливый.
Зашли.
— Смотрите!
Видим — сидит на двери попугай — белый, хохлатый, здоровый. С кривым глазом.
И как выдал он концерт из отборнейшего мата! Как выдал!
Буденный на него руками машет, а он ему…
Женщины с криками убежали к нам. А мужики на пол от хохота повалились.
Оказывается, этого бандита привезли из солдатских казарм. А до этого он был у матросов. А до матросов в кабаке. Внушительная биография».
— Как они прощались перед ее смертью! Я не рассказывала вам? — говорит Надежда Ивановна. — Забыть не могу, как они прощались, ну просто Филемон и Бавкида.
Это был пятьдесят девятый год. Она «уходила».
— У меня рачок завелся, — говорила нам, но, Боже упаси, не Клименту Ефремовичу.
Апрель. Тяжелая весна. Она лежала на даче. У нее был пост из врачей и медсестер.
И он заболел, сильный грипп с высокой температурой.
Так и лежали: она — в комнате направо, он — в комнате налево. У каждого свои врачи и медицинский пост.
Она сказала себе, что доживет до его выздоровления. А он, хоть в жару, в бреду, судно не признавал, сам ходил в уборную. К ней не заглядывал, боялся заразить.
Выкарабкался Климент Ефремович. Екатерине Давидовне все хуже и хуже. Началось кровотечение. Она просила своих врачей, чтобы никаких подробностей о ней ему не сообщали.
Наконец так ей стало плохо, что собрался консилиум и решил перевезти ее в больницу. Сказали ему. В мягкой форме. Но он понял. Она ему никогда не жаловалась на болезни, он по глазам врачей прочитал всю сложность ситуации. Попросил разрешить ему пройти к ней.
Мы все, и врачи, и я, и мой муж, понимали — это их последнее свидание. Он сел на краешек ее постели. Она взяла его за руку, и мы слышим:
— Помнишь, Климушка, как мы с тобой пели в Петербурге?
А у обоих — абсолютный слух.
И она запела. А он следом:
— Глядя на луч пурпурного заката…
Старческими, слабенькими голосами. Врачи и сестры за дверью зажали рты руками, и слезы текут по щекам.
Допели они романс до конца. Он ее поцеловал. А через несколько дней она умерла в больнице.
Она никогда о себе не думала, она думала только о нем. И немного не дожила до дня своей с ним золотой свадьбы. Конечно, Климент Ефремович с его широким, ярким характером, такой известностью, очень нравился женщинам, но Екатерина Давидовна этого не замечала или не хотела замечать…
P.S. Надежда Ивановна Ворошилова рассказала, что после смерти Климента Ефремовича в доме побывали люди из КГБ, с большим вниманием изучили все хранящиеся там документы и унесли многое с собой, в том числе и воспоминания Екатерины Давидовны. Она писала их много лет.
Где они? Что в них? Открытие ли тайны: как внутри сталинского Кремля изящная женщина превратилась в парттетю? Вряд ли. Скорее всего разутюженные, в лучших традициях Крупской, события нашей истории с точки зрения женщины, всегда готовой к тому, что охранник, оберегающий ее от возможных врагов, способен превратиться в охранника, видящего врага в ней.
Если первое предположение верно, мы нигде не найдем этих воспоминаний, они уничтожены. Если верно второе, они, возможно, живы в партархиве. И тогда придется читать сквозь строки, что тоже весьма интересно.
Бумеранг истории, возвращаясь, бьет, не щадит. Партийная машина управления, выходя из строя, выворачивает своим ковшом все, что можно и нельзя, все, что нужно и не нужно.
Был у ВЛАСТИ? Приказывал, снимал, назначал, пользовался, не отсидел, не погиб в тюрьме? Получай по заслугам!
В итоге каждому достаются и цукаты из пирога славы, и деготь из бочки меда.
Кто в нашей стране не знает легендарного маршала Буденного? Какой мальчишка из всех поколений советских детей не хотел быть, как Буденный, — с шашкой, на коне? Есть даже лошади буденновской породы.
Попавший в песню, из песни не выпадет:
Каверзный вопрос анкеты первых десятилетий советской власти — «Чем занимался до 1917 года?» — ничего хорошего дать Семену Буденному не мог, если бы не его кавалерийские таланты: он лихо служил от солдата до вахмистра в царской армии, бессрочную лямку тянул и за подвиги четырежды был удостоен Георгиевского креста. Полный Георгиевский кавалер.
