— Глупости, — возражала жена Лия, — с какой стати? Ты что, ссорился с ним? Или это у тебя он жену увел?
Уже стало известно, что убийство совершено на почве ревности. Тридцатилетний Леонид Николаев бешено ревновал свою жену, латышку Мильду Драуле. На три года старше мужа, она работала в аппарате Смольного. Среднего роста, гибкая, как ящерка, русоволосая, глазки маленькие… Вроде ничего особенного, но утонченная Мильда влекла к себе мужчин, а особенно таких «ходоков», как первый секретарь Ленинградского обкома. Он находил в ней сходство с Чечилией Галлерани и называл «дамой с горностаем». И Мильда Драуле действительно умела подать себя, сесть эдак вполоборота, будто позируя самому Леонардо да Винчи, выставить изящную гибкую руку перед собой, словно гладя незримого зверька.
И хоп! Ни с того ни с сего Николаевы, ютившиеся в коммуналке с двумя детьми, шестилетним Марксом и двухлетним Ленечкой, получают трехкомнатную квартирищу в кооперативном доме на улице Батенина, что в пятнадцати минутах ходьбы от Смольного. За какие такие особые заслуги? Просто хорошая работница? Да я вас умоляю!
Николаев быстро сообразил, что заслуги жены имеют особое свойство. Лично встречался с Кировым, умолял, готов был даже вернуть квартиру, но Сергей Миронович весело смеялся и уверял, что Мильда действительно первоклассная сотрудница, воспитывает двух сыновей и только за это удостоилась столь качественного улучшения жилищных условий. Да-да, это в то время, когда восемьдесят процентов ленинградцев жили в коммуналках, порою по двадцать семей в одной квартире — после того как Киров отобрал квартиры у бывших буржуев и таким образом решил жилищный вопрос.
Дабы не дразнить гусей, Сергей Миронович перевел Мильду из Смольного в Наркомат тяжелой промышленности с повышением зарплаты и спецпайков. Николаева от Института истории партии, где он работал, направили в длительную командировку, но он наотрез отказался подчиниться, его исключили из партии, уволили с работы. По настоянию Кирова исключение отменили, ограничившись строгачом, а увольнение — нет, и он стал безработным, семь месяцев не получал жалованья. Напившись, орал, что убьет кое-кого, сами знаете кого, лишь чудом на него никто не настучал.
— Только об этом никому, сладкая роза моя! — заклинал жену Борис Захарович. — Уже сказали: кто будет распускать слухи о том, что тут крим пассьонель, тех вплоть до расстрела. Уже есть версия, что этот шлеппер Николаев состоял в подпольной организации, созданной для свержения нынешней власти.
— Так тому и быть, никакой ревности, — соглашалась Лия, провожая любимого супруга на работу, где он и раньше проводил почти все время, а со дня убийства Кирова успевал забежать домой на пару часиков, потому что получил приказ немедленно изготовить документалку об убитом сталинском любимце.
Еще недавно живого и подвижного вятича, которого, казалось, и пули не должны пробить, привезли из Ленинграда в Москву, чтобы сжечь и в урне замуровать в Кремлевской стене. А вечером накануне похорон в Кремлевском кинотеатре Шумяцкий уже показывал Хозяину готовые части документального фильма об убитом. Собралось человек десять, в гробовом молчании они смотрели, как ныне уже неподвижный человек живет на экране.
Когда зажегся свет, минуты две молчали, прежде чем сдавленным голосом заговорил Сталин. Он говорил о мелькании кадров, мешающем сосредоточиться, просил что-то убрать, а что-то усилить, больше показать скорбь рабочих Ленинграда и Москвы, найти самые лучшие портреты дорогого Мироныча. Потом стали слушать звуковые записи, и, услышав голос друга, Сталин всплакнул. Когда запись окончилась, сказал:
— В этой речи — весь Киров. Он и простой близкий товарищ, и пламенный трибун, и волевой человек. Запись его голоса многого стоит. А в соединении с кадрами кинохроники… Вот когда особенно сильно выступает роль кино и как документа, и, что особенно важно, как художественного произведения, находящего такие черты сходства с оригиналом, которые обычно не замечают и которые, вместе с тем, будят лучшие и наиболее яркие воспоминания о виденном или, как в данном случае, о близком безвременно ушедшем человеке.
И. В. Сталин, С. М. Киров, Н. М. Шверник, Н. П. Комаров. 1926. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1652. Л. 10]
Шумяцкий решил блеснуть идеей:
— Мне кажется, надо в ближайшее время записать речи всех руководящих товарищей. Ведь это нужно и сегодня, и завтра, тем более для истории. Более чем досадно, что это не делается.
— Хочешь сказать, что Киров не последний? — насторожился Ворошилов. — Может, даже знаешь, кто следующий?
— Боже упаси! — воскликнул Борис Захарович, понимая, что пропал, не вовремя вылез со своим предложением. — Я просто для истории. А то потом хватятся: где голос? Нет голоса. Что же вы, товарищ Шумяцкий, прошляпили!
— Вообще-то Захарыч дело говорит, — одумался нарком обороны. — Только нашей небрежностью можно объяснить отсутствие у нас записей этих речей. Потом же нам этого не простят.
