Слово «воруют» прочно закрепилось в нашем лексиконе. Конечно, оно имеется и в других языках мира. Но, пожалуй, ни в одном из них оно не выражает такого уникального и неповторимого смысла, как в русском. Как ни парадоксально, но слово это не вызывает у нас должной негативной реакции. Наоборот, мы относимся и к нему, и к понятию, которое за ним стоит, с непонятной нежностью и заметной долей иронии. Думаю, такому положению вещей можно найти логическое объяснение: воруют, кажется, все. Те, кто могут, воруют по-крупному. Те, у кого нет такой возможности, вынуждены довольствоваться малым. Те, у кого нет и такой возможности, втайне надеются, что она когда-нибудь появится. Дело тут, как мне представляется, заключается не в том, что порядочные люди, даже в мыслях не посягающие на чужую собственность, вымерли, как доисторические животные. Просто людям нашим давно надоело ждать, когда же, наконец, состоится обещанное справедливое распределение материальных ценностей. Потеряв всякую надежду или устав от томительного ожидания, они начинают брать кто сколько может и кто сколько успеет. Мы уже убедились, что социалистический лозунг распределения не оправдал себя. Хотелось бы пожить при коммунизме, чтобы испытать на себе все его прелести. Жаль, не получилось. А может, это даже хорошо, что не вышло — утопические идеи никогда не сбываются. Странно другое. В условиях беспардонного, наглого обворовывания, возникает ощущение вседозволенности. К примеру, поднакопили люди немного денег на черный день — в мыслях оттягивая его нежелательное пришествие, они и не заметили грядущих больших изменений. И вот, проснувшись однажды, заметили, что деньги их превратились, в буквальном смысле слова, в ничто. Потому и не оценили по достоинству черного юмора радетелей за всеобщее благополучие и, понимая, что вернуть прошедшее невозможно, изловчились и нашли другой способ, который описан выше. Обидно, но что поделаешь? Правильно, видимо, говорят, что рыба гниет с головы.
А еще говорят: не судите, да не судимы будете… Не подумайте, я не опасаюсь, что меня осудят за стяжательство или, не приведи Господь, за воровство. Просто я начинаю понимать: бесполезные обвинения съедают то драгоценное время, которое отпущено нам для созидательных целей. Одна ошибка влечет за собой целый ряд ошибок. Отученные от самостоятельности, мы по-прежнему продолжаем ожидать команды — сверху, снизу или еще откуда-то, чтобы приступить к действию. А в отсутствии этого распоряжения мы переливаем из пустого в порожнее, сетуем на злую судьбу, отвлекаемся от настоящих дел и занимаемся второстепенными.
Мне вспоминается удивительно правильный рассказ Лескова «Воров сын», изложенный Л. Толстым в его «Круге чтения». Возьму на себя смелость пересказать его.
Собрался в одном городе суд присяжных. Старшиной присяжных был почтенный, всеми уважаемый купец Иван Акимович Белов. Это был безупречный человек, который честно вел свои дела, никого не обманывал, не обсчитывал и помогал людям. Был он стариком, лет под семьдесят.
Присягнули присяжные и расселись по своим местам. И привели к ним подсудимого — конокрада, который увел лошадь у крестьянина. Только начался суд, как вдруг Иван Акимович встал и обратился к судье:
— Простите меня, господин судья, я не могу судить, — и попросил он его отпустить. Судья, конечно, ничего не понял и потребовал объяснений.
— Не могу я судить потому, что я и отец мой, может быть, хуже этого вора, — ответил старшина присяжных. — Как же мне судить такого же, как я сам?
Все еще ничего не понимая, судья удовлетворил просьбу Ивана Акимовича и отпустил его, а вечером позвал его к себе. И рассказал Белов такую историю о себе:
— Вы думаете, что я сын купца и что я родился в вашем городе? Это неправда. Я сын крестьянина, отец мой был крестьянином, первый вор в округе, и помер он в остроге. Человек он был добрый, только пьяный. В пьяном виде мог и мать мою бить, и буянил, и на всякое дурное был готов, а потом сам же и каялся. Раз он меня с собой в воровство взял. И этим самым разом мое счастье сделалось.
Было дело так. Был мой отец в компании с ворами в кабаке. И стали они судачить, где бы им поразжить-ся. А мой отец и говорит им: «Вот что, ребята, вы знаете купца Белова амбар, что на улицу выходит? Так вот в амбаре этом добра — счету нет. Только забраться туда мудрено. А вот я придумал. Есть, говорит, у меня парнишка, ловкач мальчишка, — это про меня, значит, — так мы возьмем его с собой. Обвяжем его веревкой, подсадим к окну, он влезет, спустим его на веревке, а другую веревку ему в руки дадим. И на эту самую веревку будет он нам добро из амбара навязывать, а мы будем вытягивать. А когда наберем сколько надобно, мы его назад вытащим.
