Мы переехали в мини-вэн сразу после того, как я окончил первый класс. Не было никаких громких заявлений, никаких прощальных вечеринок. Мы просто оставили все, как оставляешь свою парту в конце учебного года. Ты все с нее убираешь, а если что и забудешь – несколько карандашей, например, или старый тест на правописание, – то особо не переживаешь. Потому что знаешь, что новый ученик, который сядет за эту парту следующей осенью, наведет здесь порядок.
У родителей не так уж много вещей, однако они все равно умудрились забить ими наш мини-вэн до отказа. Из окна было почти ничего не видно. Я решил положить свой рюкзак и подушку последними. Я пристраивал их на заднем сиденье, как вдруг заметил кое-что странное.
Щетка заднего дворника работала, хотя день был солнечный. Никакого дождя, никаких облаков – ничего.
Она ходила туда-сюда. Туда-сюда.
Родители вместе с Робин еще паковали всякую всячину в доме. Я был совсем один.
Туда-сюда. Туда-сюда.
Я присмотрелся. Дворник был длинным и ужасно пушистым.
Он куда больше походил на хвост, чем на дворник.
Я выскочил из машины и обежал ее сзади. Увидел на крыле вмятину, оставшуюся после того случая, когда папа, дав задний ход, врезался в продуктовую тележку у большого супермаркета. Увидел наклейку для бампера, которой мама прикрывала вмятину. На ней было написано: «ПРОПУСКАЮ ДИНОЗАВРОВ».
Я увидел дворник.
Но он не двигался. И не был пушистым.
И в ту же секунду я почувствовал, что что-то вот-вот изменится, как чувствуешь, что пойдет дождь, еще задолго до того, как первая капелька упадет тебе на нос.
Заполнив мини-вэн вещами, мы встали около него. Занять место в машине никто не спешил.
– Почему бы мне не сесть за руль, Том? – предложила мама. – Утро у тебя выдалось не из легких.
– Я отлично себя чувствую, – твердо сказал папа. – Как огурчик. Что бы это ни значило…
Мама посадила Робин в детское кресло и пристегнула, мы забрались в мини-вэн. Сиденья нагрелись от солнца.
– Это всего на несколько дней, – сказала мама, поправляя солнечные очки.
– Максимум на две недели, – добавил папа. – Ну, может, на три. Или на четыре.
– Нам надо только переждать немного, – пояснила мама таким голосом, словно все замечательно, и я тут же понял, что в действительности замечательно далеко не все. – Очень скоро мы найдем новую квартиру.
– Мне нравилось жить в доме, – признался я.
– В квартирах жить тоже очень даже здорово, – заявила мама.
– Не понимаю, почему мы не можем просто взять и остаться.
– Это сложно, – ответил папа.
– Джексон, ты все поймешь, когда станешь старше, – сказала мама.
– Включите мне «Шалунов»! – потребовала Робин, ерзая на сиденье. Ей очень нравились «Шалуны» – группа, которая писала глупые песенки для детей.
– Сперва несколько песен на дорожку, Робин, – сказал папа. – А потом уже «Шалуны». – И он вставил в проигрыватель CD-диск с песнями Би Би Кинга. Это был один из любимых певцов моих родителей.
Маме и папе нравится музыка, которая называется блюзом. В блюзовых песнях кто-нибудь непременно о чем-то грустит. Например, о расставании с девушкой или о том, что потерял все свои деньги или опоздал на поезд, идущий куда-то далеко-далеко. Но вот что странно: когда слушаешь такие песни, чувствуешь себя счастливым.
Папа сочиняет множество сумасшедших песен в стиле блюз. Любимая песня Робин называется «Мой тост с джемом и арахисовым маслом оказался без арахисового масла». А моя: «Буги Неправильной Летучей Мыши» – песня про летучую мышь, которая не могла уснуть вниз головой, как обыкновенно спят эти животные.
Я никогда раньше не слышал ту песню Би Би Кинга, которую включил папа. Она была о парне, которого не любил никто, кроме его мамы.
– Пап, а что он имеет в виду, когда поет, что даже мама может обвести его вокруг пальца? – спросил я.
– «Обвести вокруг пальца» – значит обмануть. Это смешно. Твои-то родители любят тебя
– Если только ты не забываешь почистить зубы, – уточнила мама.
Я ненадолго притих.
– А дети тоже должны всегда любить своих родителей? – спросил я.
Я поймал папино отражение в зеркале дальнего вида. Он вопросительно взглянул на меня.
– Скажем так, – начал папа, – можно любить кого-то всем сердцем и в то же время сердиться на него.
Мы отъехали от дома. Арета сидела между Робин и мной. Ей было всего несколько месяцев от роду, поэтому шерсть у нее была еще по-щенячьи мягкой, а лапы – неуклюжими.
Мистер Сера, наш сосед, подравнивал у себя в саду кусты желтых роз. Мы уже с ним попрощались. Он помахал нам, а мы – ему, словно мы направлялись к Большому каньону или в Диснейленд.
– А у мистера Сера нет кота? – спросил я. – Большого такого кота.
– Только Мейбл, – ответила мама. – Чихуахуа с ужасным характером. А что?
Я снова посмотрел на заднее окно, но за коробками и пакетами ничего не было видно.
– Да просто так, – сказал я.
Папа прибавил громкости Би Би Кингу, который по-прежнему нисколько не сомневался в том, что его никто не любит, даже мама.
Арета задрала голову и завыла. Она обожала подпевать, особенно блюзовым песням. Хотя и «Шалуны» ей были по нраву.
