Ни тяжкая вагонная духота, ни хватающий за душу колесный скрежет, ни сложный многоголосый шум нисколечко ему не мешали — он их попросту не замечал. Читал оторг не только глазами, но и как бы всем своим существом: листая страницу за страницей, он то улыбался, то свистел, то иронически хмыкал, то язвительно покашливал. Классовая физиономия д-ра Шолле была ему неоспоримо ясна: книга «Искусство отдыха» написана для тех, кто снимает проценты с капитала: для праздных туристов с тугим кошельком, для богатых завсегдатаев отелей и курортов, — короче говоря, на потребу финансовой буржуазии.
Автор доказывал, что стихия растительной жизни (это выражение всюду выделялось жирным шрифтом) является для человека наиболее естественным состоянием («Км! Гм! Ха!») и что он всегда влечется к ней душою и телом.
«Научно разработанный труд «Искусство отдыха», — как сообщал в предисловии автор, — поможет читателям уйти в желанную стихию с пользой и удовольствием». Далее следовали главы о том, какого меню нужно придерживаться в зависимости от возраста и комплекции, как прибавлять в весе и как худеть, сколько времени посвящать сну, как ходить, дышать, жевать, и еще множество всяких советов и рекомендаций («Ну что ж, д-р Шолле! Свой предмет вы знаете назубок — тут уж спору нет! Воспользуемся и мы кое-какими из ваших советов — это нам не повредит!»).
Так же основательно были изучены «Сто блюд французской кулинарии». Огрызком карандаша делались пометки на полях, подчеркивались названия блюд, рецепты их изготовления. «Отлично, превосходно! — бормотал Черняк. — Вот именно! Посмотрим, посмотрим, господа!»
Это неясное бормотание, нарочитое покашливание, которые доносились сверху, обеспокоили в конце концов нижних пассажиров. Какая-то баба, сидевшая на мешках между скамьями, громко сказала, поглядывая на багажник:
— Не иначе слабый на голову! Ночью завалится — всех передавит!
По случайности эти слова достигли ушей верхнего пассажира, отложившего книгу на полминутки. Он засмеялся, сошел с верхотуры и принял участие в общем чаепитии, внеся свою долю: кристаллик сахарина и пару воблин, именуемых в просторечье «карими глазками».
Баба-мешочница прониклась таким уважением к его очкам и ученому виду, что подарила ему половину настоящей сальной свечи. Теперь можно было продолжать чтение и поздним вечером, и ночью.
Везение преследовало Черняка всю дорогу. Происшествия, почти неизбежные в пути, случались с другими поездами, а состав, в котором ехал оторг, благополучно доставил его в Дем. Правда, даже по тем временам этот состав передвигался с исключительной неторопливостью, но зато целиком оправдал известную поговорку: медленно, но верно.
Приехав в Дем, Черняк сразу хотел взяться за дело, но демичи не допустили. На него свалилось такое немыслимое количество жизненных благ, что он потерял способность сопротивляться.
Жил он у Сайтудинова, в большой, дружной семье, где старший брат был секретарем укомола, средний учился на курсах красных командиров, а младший работал по ликбезу. В честь дорогого гостя бабушка приготовляла захватывающе вкусное национальное блюдо «перемеч», поила его молоком, ягодным взваром, а спать его укладывали на старинную перину, взбитую чуть ли не до потолка. «Успеешь, — говорил Сайтудинов-старший. — Подкормить надо, отдыхать надо».
Ему с наивной гордостью показывали новые демские достопримечательности: дом бывшего купеческого собрания, превращенный ныне в «народную академию» (на меньшее демичи не соглашались). На фасаде дома висел огромный плакат, где был изображен плуг революции, перепахивающий старый мир. В одной из комнат «народной академии» разучивали «Интернационал» на гитарах и балалайках. И повсюду, где бы ни побывал оторг, он вновь убеждался в магически притягательной силе гордого имени Петроград.
Он был почетным гостем на заседании Демского уисполкома, на спектакле «Коварство и любовь», поставленном активистами клуба имени Либкнехта, на «красной гулянке» молодежи в городском саду.
Он побывал на строительстве новой железнодорожной ветки, на только что пущенном мыловаренном заводе, где работал директором его бывший владелец, на курсах краскомов, в типографии газеты «Демский коммунар».
Поздними вечерами он гулял с демскими ребятами и девчатами по тихим, темным улицам, где акации сугробами насыпали белый пух, и ему с той же наивной гордостью объясняли, что в этих домиках с тускло мерцающими ночниками через полгода загорится «свет неестественный» — электрические лампочки.
Дни проходили в небывалой, неслыханной праздности при явном ослаблении воли. Черняка не покидало ощущение вины, недопустимости такого поведения — ведь он, как говорится, еще палец о палец не ударил.
На пятый день демичи вняли его горячим уверениям, что он уже подкормился, здоров, силен, и быстро сделали все, что нужно было, для приема дачи, находившейся в ведении коммунхоза. С Сайтудиновым договорились, что питерцы, которые поселятся на даче, первое время — ну месяц, что ли, — не будут ездить в город и принимать гостей.
