Увидев их, он не на шутку встревожился. Тревога не проходила, пока они не вылезли на палубу и на свежем утреннем воздухе не пришли в себя настолько, что стали проявлять интерес к странным метаморфозам шхуны, которые как раз были в самом разгаре.
Йонсен разглядывал их с беспокойством. И в самом деле, судя по их внешнему виду, хорошего ухода за детьми не было, хотя раньше он не обращал на это внимания. Они были чудовищно грязны; одежда оборвана, а если и залатана, то бечевкой. Волосы у них были не просто растрепаны и нечесаны, но вымазаны в дегте. Почти все были худы, с изжелта-бурой кожей. Одна Рейчел, несмотря ни на что, оставалась пухленькой и розовой. На ноге у Эмили все еще красовался иссиня- красный рубец; и кожа у всех пестрела следами от укусов насекомых.
Йонсен отвлек Хосе от его малярных занятий, выдал ему ведро пресной воды, принадлежавший помощнику (единственный) гребешок и пару ножниц. Хосе простодушно удивился: они не казались ему особенно грязными. Но обязанность свою он исполнил, а они вынесли все безропотно, чувствуя себя слишком несчастными, чтобы громко возражать, и только слабо подвывали, когда он делал им больно. Даже завершив их туалет, он, конечно, не достиг той точки, с которой нянька обычно начинает.
Наступил полдень, прежде чем “Лиззи Грин” показалась в своем новом обличье — самой себе, больше некому; и даже чуть позже полудня на борту все еще значилось “Филадельфия”, когда почти в одну и ту же минуту, за много миль, на самом горизонте, были замечены два еле видных паруса. Капитан Йонсен хорошенько подумал, сделал свой выбор, и поменял курс, чтобы встретиться с избранником как можно скорее.
Тем временем ни у команды, ни у Отто не осталось сомнений относительно намерений Йонсена; и веселый звук точильного камня доносился с кормы, пока лезвие каждого ножа не засверкало на радость своему хозяину. Я уже говорил, что убийство голландского капитана повлияло на весь характер их пиратства. Закваска забродила.
В недолгом времени на горизонте завиднелся еще и дым большого парохода. Отто втянул носом бриз. Можно подождать, а можно… До дома все еще далеко, а в этих морях просто давка какая-то. В целом все предприятие представлялось ему довольно безнадежным.
Йонсен, как обычно пошаркивал туда-сюда, нервно грызя ногти. Неожиданно он обернулся к Отто и позвал его вниз. Он был явно очень возбужден: щеки покраснели, взгляд дикий. Начал он с того, что погрузился в дотошное изучение карты. Потом досадливо проворчал через плечо:
— Эти дети, они должны уйти.
— Есть, — сказал Отто. Затем, поскольку Йонсен больше ничего не говорил, добавил: — Ты их в Санте высадишь на берег, я понял.
— Нет, уйдут они сейчас. В Санту нам больше нельзя.
Отто сделал глубокий вдох. Йонсен повернулся к нему и проревел:
— Если нас с ними захватят, где
— Это рискованно, — сказал он медленно. — Ты их ни в каком другом месте высадить на берег не сможешь.
— Кто сказал, что я собрался их высаживать на берег?
— А что тебе еще остается? — упорствовал Отто.
Вдруг до Йонсена дошло — проблеск понимания озарил его озабоченное лицо.
— Мы их в такие маленькие мешочки зашьем, — сказал он с добродушной улыбкой, — да и за борт.
Отто бросил на него короткий взгляд — увиденного было достаточно, чтобы его отпустило.
— Что ты собираешься делать? — спросил он.
— Рассовать их по мешочкам и зашить! Рассовать и зашить! — твердил Йонсен, потирая руки и посмеиваясь: вся его скрытая сентиментальность вышла наружу и завладела им. Потом он отпихнул Отто и вышел на палубу.
Большая бригантина, на которую он сперва нацелился, оказалась несколько далековато и против ветра; так что теперь он взялся за штурвал и изменил курс шхуны на пару румбов, чтобы вместо нее перехватить пароход.
Отто присвистнул. Наконец его осенило, что же собрался сделать капитан.
Когда они подошли поближе, любопытство у детей разгорелось до чрезвычайности: раньше они никогда не видели ничего похожего на эту огромную чудо-бочку. Старомодный голландский пароходик, по сути, не очень отличался от парусного судна, но этот по форме уже больше походил на пароходы наших дней. Правда, труба у него все еще была высокой и узкой, с чем-то вроде артишока наверху, но в остальном он был почти такой же, как те, на которых плаваем мы с вами. Йонсен обратился к пароходу с экстренным призывом, и скоро его машины застопорились. “Лиззи Грин” скользнула кругом и подошла к его подветренному борту. Йонсен спустил шлюпку, затем сам в нее загрузился. Дети и команда шхуны стояли у леера, напряженные и взволнованные, глядя, как маленький трапик спускается с высоченного железного борта парохода, глядя, как Йонсен, один, в своем темном воскресном костюме и в фуражке, положенной ему по рангу, карабкается на борт. Время он рассчитал точно: через час уже должно было стемнеть.