Я встаю и подхожу к большой карте Европы, которую Старик пришпилил на стене коридора.
-Знаешь, я, как раз после окончания школы, оказался как-то с пустыми карманами в Риме, – говорю тихо, – и вот там, на Римском Форуме, увидел огромные географические карты из мраморных инкрустаций, на первых вся территория Римской Империи при Цезаре была окрашена в красно-коричневый цвет: Северная Африка, Германия, Англия. А на следующих этого цвета было все меньше и меньше, и лишь на одной, на которой только сапог и Сицилия, красновато-коричневый цвет снова повторился.
Уголком глаза вижу, как Старик прочищает свою трубку. Затем он поднимает взгляд.
- Однако, фашисты создали еще одну карту, и на ней снова имеется Большое красно- коричневое пятно – а именно вся Африка и Эфиопия -, прилегающие же к ним области были уже обрамлены, но еще окрашены нейтрально…. Макаронники, по-видимому, страдают от той же болезни, что и мы.
- Путешествия образуют, – говорит Старик и делает торжествующую мину, как бы говоря: Что, съел?
Чувствую себя уязвленным, но быстро парирую:
- Это действительно было с нами всегда – мы часто чувствуем и ведем себя как римляне во времена Цезаря: менее чем за год мы завоевали Польшу, Норвегию, Голландию, Бельгию. Не говоря уже о Чехии и Австрии. А потом молниеносная война против Франции – едва началась, и тут же закончилась... Но, к сожалению, наш аппетит только разгорелся – как при расширении желудка.
Мой взгляд блуждает по карте. – Южная Италия уже не наша, – говорю тихо, – на Балканах неопределенная ситуация с Тито... Норвегия еще пока с нами, но как там насчет поставок? А на восточном фронте – какой тут прогноз? Как мы можем удержать все эти большие площади? Мы видим это здесь, во Франции: Можно ли принудить, например, французов к любви к нам? А поляков? А чехов и других? ...
-Так ты не хочешь быть губернатором в Исфахане, судя по тому, что ты сказал? – смеется Старик.
- Уж лучше отшельником на Эльбрусе, по крайней мере, звучит лучше.
Старик молчит некоторое время, затем отрывисто говорит: – Людей из двадцать третьей флотилии в Данциге, очень приятно убьют их же брюки.
-Почему?
-Русские их натягивают на них, постепенно двигаясь вверх и сжимая кольцо.
-Ничего удивительного ...
-Ну да, – в любом случае, они никогда не думали, что будут изгнаны русскими.
-Усадка, – бормочу про себя.
-Что ты там бормочешь? – звенит голос Старика.
-Усадка – это как усушка, утруска, осадка или что-то подобное. (>Not shrinkable< – «Не оседает»), стояло клеймо на моих плавках когда-то. Их производили в Хемнице и наверняка предназначали на экспорт.
Вестовой офицер появляется с папками под мышкой и кладет этот хлам на столе перед Стариком. Затем сообщает: – Завтра четырнадцатое июля, господин капитан!
- И что с того? – резко лает Старик.
- Национальный праздник французов, господин капитан!
-Ах, да! – тупо отвечает Старик.
Quatorze Juillet! Парижане празднуют его под присмотром оккупантов с флагами и гирляндами, и танцуют на улицах.
Даже солдаты вальсируют на улицах, не зная, что этот праздник имеет глубокий смысл: Quatorze Juillet – тайный день французского освобождения.
-Я думал только..., – неуверенно мямлит вестовой офицер снова.
-Что еще? – шипит Старик.
-Это маки; ... Я просто хочу сказать, что запланированы акции...
- Говорите, но только спокойно.
- Я говорю, что маки; могут запланировать какие-либо акции.
- Да черт с ними! – скрипит Старик.
Как только вестовой офицер уходит, Старик вызывает адъютанта: -Повышенное внимание. Проинформировать все посты. Направить дополнительные патрули!
Затем поворачивается ко мне: – Могут найтись горячие головы, которые захмелеют от этой даты.
-Не это ли и хотел сказать вестовой?
-Он лучше бы о своих делах заботился! Будешь спорить, нет? – И после короткой паузы: Однако мы должны проследить за порядком, а потому после еды поедем на Северное Побережье.
