- Вот этого я не понимаю. Ты же недавно был в Берлине? А там ты бы мог получить известия о нем.
- Теоретически. Но меня тут же отослали обратно. Я должен был тут же развернуться и adieu . А потом на меня навалились другие заботы.
Старик, должно быть, заметил, что эта тема мне неприятна, поскольку теперь он погружается в полное молчание. Но почему мы должны были сцепиться? Как-никак, у нас такое впервые, что Старик спрашивает меня о моем происхождении. На лодке U-96 все, что касалось личной жизни, было табу. Прежде чем Старик может еще попытаться перейти теперь уже на другую тему, я спрашиваю его, хотя уже давно кое-что знаю о нем:
- А как у тебя сложилась жизнь?
- Обыкновенное кадетское воспитание, если ты, конечно, можешь себе это представить.
- Только в соответствии с моделью господина Райберта: кадет – это надежность, умение, послушание, неустрашимость в бою, молодцеватость – и естественно слепое подчинение приказам.
- Если хочешь, где-то так. Но ты можешь оставить господина Райберта в покое. Мой отец был кадровым военнослужащим, в звании «вертела» , так сказать. И потому это напрашивалось само собой – я имею в виду кадетское воспитание.
- Совсем не веселое дело.
- Скажем так: не совсем такое, как у твоей деградирующей богемы , которой ты так поклоняешься.
Старика заметно радует, что у него для меня нашелся этот язвительный удар. Он чешет за правым ухом, и впервые это не выглядит жестом смущения. «Солдатская радиостанция Кале» сообщила, что немецкая подлодка была потоплена после пятнадцатичасового преследования ее кораблями союзников и бомбежки глубинными бомбами. Я узнаю это от зампотылу в клубе. Пятнадцать часов! – мне становится дурно. Не думаю, что господа дикторы преувеличивают. С такого рода техническими данными английская радиостанция точна. Пятнадцать часов: Мне не надо напрягать всю мою фантазию – картины вероятной трагедии появляются самостоятельно. И пока я тупо пялюсь в пространство передо мной, меня буквально разрывают вопросы без ответов: Были ли у них хоть какие-то паузы в этом преследовании и бомбежке? Сколько преследователей гналось за ними? На какой глубине бомба попала в лодку? Чья вообще была эта лодка? Называл ли зампотылу номер лодки? Поднимаю голову и встречаю взгляд зампотылу:
- Кто же это был?
- Хорстманн.
- О, Боже! – вырывается у меня помимо воли.
Старик, который как раз вошел, услышал мой возглас:
- Ну, ну, ну что случилось?
Зампотылу молчит. А мне хочется вскочить и нестись куда-нибудь сломя голову. Однако, вместо этого я глубоко вздыхаю и объясняю:
- Речь шла как раз о Хорстманне...
Старик застывает и не двигается.
- ... нашему Фюреру и высшему Главнокомандующему троекратное «Да здравствует Победа!» – это гремит из радио.
Скосив взгляд, вижу, как наш доктор пытается совладать с собой. Насколько я его знаю, он бы сейчас с удовольствием, скорее даже из большого подхалимажа перед командиром, заткнул бы радио ударом кулака, чтобы заглушить этот вой. Но, кажется, доктор слишком погружен в свои мысли. После третьего ревущего «Да здравствует!» он вдруг орет как резаный:
- Не может ли кто-нибудь прекратить этот проклятый балаган? Проклятье!
- Ну, ну, ну! – слышу вполголоса из глубины помещения. А затем еще один:
- Держите нервы в узде!
Как долго, спрашиваю себя, доктор сможет выдерживать такое напряженное состояние? Кто-то со стуком опускает стакан на небольшой круглый стол, поднимается одним рывком, громко говорит:
- Приятного аппетита! – поворачивается и направляется к переборке.
- Нервы! – слышу снова.
Так как молчание становится все более тягостным, какой-то лейтенант обращается к присутствующим:
- А что происходит сейчас в России?
Никакого ответа. Того, что происходит в России, никто совершенно не хочет знать. Названия городов, которые диктор скрипучее оглашает по радио, влетают в одно ухо, а вылетают из другого не вызывая никаких чувств и эмоций.
- То, что должно, то там и происходит! – запоздало раздается голос инженера-механика флотилии, к общей неожиданности. – Там наши побеждают, господа мои. Побеждают, побеждают – нет ничего иного, кроме победы!
- Точно так! – отвечает лейтенант. – Мне просто хотелось узнать немного точнее...
Снова воцаряется молчание. Инженер-механик положил оба локтя на подлокотники своего кресла, а руки сложил на животе. Слегка подавшись верхнею частью туловища вперед, он заинтересованно рассматривает лейтенанта через верхнюю дужку своих очков: Взгляд психиатра. Сидит он так довольно долго, но лейтенант этого не замечает.
Но как только они встречаются взглядами, инжмех резко расцепляет сложенные руки и хватает стакан. Подчеркнуто громко он поднимает тост:
- За Вашу тягу к знаниям! – обращаясь к лейтенанту.
- Если бы я только мог знать, как там, у нас дома, – слышу я жалобный голос Бартля в столовой. Четверо других, в таком же звании, что и Бартль, сидят, цедя пиво вокруг стола для команды и с унылым видом пристально пялятся в столешницу.
- Дома...
