У меня еще не было столько много времени размышлять о Симоне, как сейчас на моей раскрашенной сине-белыми квадратами койке. Так глубоко увязнуть в таком вот несчастье – и это при остром уме и вопреки многочисленным предупреждениям! Но это все беспечность Симоны, эта странная ошибочная оценка своего окружения, совокупная недооценка действительности.
Вероятно, уже года два тому назад – и даже прошлым летом – она, должно быть, утратила всю осторожность. То были времена, когда мы, еще во всем в белом, гордо гарцевали по La Baule, на зависть сухопутных вояк: Любимцы нации. Это тоже, пожалуй, ударило нам в голову... Я никогда не знал, было ли то, что Симона рассказывала мне о себе, правдой. У неё был своеобразный способ врать. Часто я не мог врубиться, зачем она вообще делала это. Лгала ли она, лишь потому, что правда казалась ей скучной? Она настаивала, что правильно будет «идти налево», если я говорил «идти направо». Она говорила «черное», когда должна была сказать «белое». Она лгала даже тогда, когда нельзя было скрыть правду, когда ложь была просто бессмысленна. Сообщения о фронте вторжения в высшей степени скудны: Информационный поток, кажется, иссяк до ручейка. Все же каждый, тем не менее, должен был знать, что пробил час: Союзники все более расширяют свой плацдарм. От адъютанта узнаю, что из Ренна пришел новый приказ, и мне следует немедленно туда отправиться. Сейчас это проблематично. Что скажет Старик? Конечно же, ему известен этот приказ уже несколько часов и он наверняка давно решил, что следует сделать. Но его нигде не видно. Адъютант сообщает, что шеф в бассейне, где контролирует раскладывание маскировочных сетей. Действительно нахожу Старика за огромным рулоном маскировочных сетей. Я вижу его, стоящего словно полководец, а Бартль рядом указывает выброшенной вперед правой рукой то в одну, то в другую сторону. Скоро весь бассейн должен быть покрыт этой кажущейся экзотической тряпкой из сеток из манильской пеньки и там и сям вставленными зелеными тряпицами. Увидев мое приближение, Старик спрашивает только:
- Ну?
Я отвечаю без обиняков:
- Я должен снова выехать в Ренн?
- Ничего не выйдет с этими битенгами и мачтами, – произносит он вместо того, чтобы ответить мне.
- Вся деревянная конструкция не годится.
- Сбросить бы весь этот хлам просто в воду, – предлагаю.
- В этом случае все вот это будет здесь же и плавать, – недовольно возражает Старик. Затем обращается к Бартлю:
- Вот сюда выдвинем две обычные мачты, самые изношенные, а там растянем единственный канат – и эта конструкция накроет все словно крыша. И никакого геморроя!
Проходит еще довольно много времени, пока он не говорит мне:
- Господа из другого номера полевой почты кое-кому добавляют работы!
- Но что же мне делать? – я начинаю снова.
- Оставь, – только отвечает Старик и, ухмыляясь, добавляет:
- Как другие оставляют себе.
Но потом, когда Бартль уходит и возится на противоположной стороне бассейна, он, основательно откашлявшись, интересуется:
- Ты ничего лишнего не сболтнул господам при твоем первом их посещении?
- Кажется, нет.
Старик пристально вглядывается мне в лицо. Но ему приходится подождать, пока я сморщу его как от зубной боли.
- Когда, как ты думаешь, я должен отправиться? – задаю волнующий меня вопрос.
Старик делает благообразное лицо и спрашивает:
- У тебя есть бензин?
- Бензин? У меня?
- Ну, мне просто интересно: Как же ты хочешь поехать в Ренн без бензина? В любом случае обычные поезда больше никого не возят...
Старик говорит все это с неподвижным лицом как бы себе под нос. Но затем с серьезным видом, акцентируя на каждом слове, возвещает:
- Мы не можем больше немедленно исполнять пожелания штаба военно-морской контрразведки в Ренне, в твоем лице то бишь, при сложившемся положении дел – о чем искренне сожалеем...
- А мне как жаль! – возвращаю с таким же серьезным видом.
- Временно поупираемся. Ты же обычно упрекаешь в этом военно-морской флот: в нашем ухоженном горделиво-упрямом виде.
Выждав несколько мгновений, Старик говорит как бы между прочим:
- Впрочем, нам следует еще сегодня приблизиться танцуя на лапках, к Первому.
- С какой это стати?
- Они прихватили себе очередной «замочек» – неподалеку – и сегодня будут его торжественно открывать.
- И мне следует туда явиться?
- Так точно. Там ты познакомишься, наконец, с нужными людьми – всей милитаристской кликой. Кроме того, там будет молочный поросенок.
Старик играет рубаху-парня. Он действует, к моему удивлению, так, как будто мне ничего не надо кроме знакомства с военными блюдолизами и куска жареного молочного поросенка. Кажется, Старик чувствует себя уязвленным происшедшим в Ch;teauneuf. Интересуюсь:
- Когда?
- Прямо сегодня во второй половине дня. Отъезд в пятнадцать часов. Маленькой делегацией: доктор и зампотылу. Я поеду своим ходом.
