До чего же я обрадовался, когда понял, что стою на другой половине комнаты! Мне хотелось окликнуть старца, но он сам поднял взгляд и будничным тоном, который опустил меня с небес на землю, сказал:
— Так и тренируйся, пока заклинание не будет применяться скорее по привычке, чем по требованию головы.
Сначала я почувствовал лёгкую обиду на старца за то, что он так равнодушно отнёсся к победе, давшейся мне с большим трудом, но потом я укорил себя за ребячество и принялся укреплять полученные навыки.
Не всё шло гладко, однако через полчаса, благодаря усилиям, от которых я даже вспотел, я свободно перемещался по комнате, причём, с каждым разом всё меньше уходило времени на подготовку. Казалось, что мне достаточно представить себя стремительно пересекающим пространство, как мои ноги упирались в пол у противоположной стены комнаты.
— Ну, братец, довольно. Возьми книгу, почитай. А то радость от успехов пьянит тебя, и ты можешь сбиться и будешь делать что-нибудь не так. Потом попробуй войди в правильную колею.
Спорить с учителем в ту минуту мне совсем не хотелось, поэтому без каких-либо возражений я пошёл в свою комнату и лёг на кровать. Ещё раз я подивился умению Авенира простыми краткими словами выразить то, что я чувствовал и испытывал на себе много раз. В детстве я и писать-то сам выучился и раньше других и страшно гордился своим умением, правда, отец и учитель много часов потратили, чтобы исправить мою манеру держать перо и выводить буквы. Мой первый опыт вошёл в привычку и был дорог мне, и как трудно было отказаться от него в пользу правильного письма!
* * *
В послеобеденный час, когда до сумерек ещё далеко, но над горизонтом уже собирается сероватая дымка, мы, подкрепившись и одевшись, вышли на морозный воздух. Кожа на лице сразу начала легонько пощипывать, а из ноздрей потянулись струйки пара.
— Ты хорошо изучил карту? — спросил меня Авенир.
— Надеюсь.
— Никудышный ответ, сударь. Впрочем, оставим. Ты учишьсятрансгрессировать не только для себя, но и немножко для меня. Нам придётся часто перемещаться, а мой способ трансгрессии не позволяет тащить за собой человека, который болтается как мешок гречихи. Оба путешественника должны прикладывать усилия к трансгрессии, пойми это.
— Я понимаю.
— Надеюсь, — язвительно буркнул Авенир. — Возьми меня за руку, крепко возьми и трансгрессируй вместе со мной, когда я досчитаю до пяти. Итак, один…
Я вцепился в руку старца и устремил взор на небо, пытаясь как бы погрузиться в него, стать таким же лёгким, как облака, которые весной с бешеной скоростью несутся в объятьях прохладной синевы.
— Два…
«Я лечу, и подо мной проносятся серовато-белые зимние пейзажи. Холмы за холмами, одни низкие, обветренные горы сменяются другими».
— Три…
Это слово прозвучало издалека и оборвалось. Я почувствовал, как рука моя напряглась и затрещала, словно я подхватил пудовую гирю и с ней устремился вверх. Выпрыгнуло из тёмного угла дикое невербальное заклинание и на мгновение овладело сознанием. После мелькнула мысль, что я успешно трансгрессировал, правда, немного раньше, чем того хотел Авенир.
Бешеным вихрем завертелась вокруг меня пыльного цвета мгла, мир лишился звуков, и я провалился в давящую бездну беззвучья: чувство было такое, как будто выкачали из ушей весь воздух. Но явления, присущие всем видам трансгрессии, быстро исчезли. Их сменила дорога с колеями в снегу, чугунная изгородь с чугунными же распахнутыми воротами, а за изгородью двухэтажный длинный дом с голубыми, но очень грязными стенами и бесчисленными окнами. Перед домом стояли экипажи.
— Сударь, — воскликнул побледневший Авенир с неподдельной досадой, — извольте знать: вы своей спешкой едва не лишили меня руки!
— Простите, — пролепетал я, со страхом глядя на то, как странно держится за свою руку старец. — Простите… я…
— Пойдёмте скорее в тепло, — с перекошенным лицом предложил старец.
Мы быстро пересекли площадку с экипажами и, провожаемые безразличными взглядами уставших и прозябших кучеров, взобрались на невысокое грязное крылечко, распахнули дверь и пробрались в прихожую.
К нам сразу обратился сидящий за столом камердинер в истасканном костюме и с несколько одутловатым лицом, вероятно, с похмелья:
— Вы — Авенир, — сказал мужчина, и в голосе его не было ни одной вопросительной нотки, — а вы…
— Николай Переяславский, — бросил я по привычке и тут же задохнулся: вспомнил, что нахожусь в розыске.
— Николай, — повторил камердинер и кивнул. — Повесьте свои одежды в гардероб и возьмите соответствующие номерки. Не потеряйте их, судари, я уж устал их рисовать по три раза на день. Делать мне нечего, как только рисовать эти номерки…
— Помоги, — дрожащим голосом сказал Авенир.
Я помог учителю снять прохудившийся полушубок. Старец охнул — резким движением была задета рука. Это ужасно расстроило меня и огорчило. От стыда лицо моё пылало.
— Как зовут господина, к которому вы направляетесь? — спросил нас камердинер, когда мы вышли из гардероба.
— Олег Филиппович Дутов, — ответил Авенир.
— Сожалею, что раньше не спросил. Олега Филиппыча нынче нет, изволили отлучиться на часик.
