— Да что я? Я люблю плотно позавтракать, плотно пообедать и ещё плотнее поужинать. Откуда, кобза тебе по рёбрам, тут быть фигуре? А вот ты остался прежним, только внутренне изменился.
— Оставь, — смутился Волконский.
— Душой вырос что ли.
— Все растут…
— Может быть, магически растут все, а душою — единицы. Ладно, оставим тему… Настасья Никитична, вы б сыграли что-нибудь эдакое.
Женщина без возражений, ни на кого не глядя, оставила вязание в своём портшезе, легко перепорхнула на стульчик, открыла пианино и виртуозно прошлась пальчиками по клавишам. Музыка рассыпалась по комнате и, тронув сердца слушателей, вмешалась в ход мыслей.
Слегка пьяненький Сан Саныч украдкой перехватил взгляд хозяина усадьбы. Взгляд этот был полон любви и ловил каждое движение супруги. Разум Дениса отметил, что важнее всего на свете для Волконского жена и дети, а потом погрузился в музыку.
Настасья Никитична играла умело, соскальзывая с одного отрывка на другой. Сначала были вещи, знакомые всем, но после зазвучали такие, которых Сан Саныч никогда не слышал. Он решил, что Настасья Никитична играет собственные сочинения, играет удивительно прекрасно, и Денис, скованный плотью генерала, сожалел, что на его пути не встретилась такая женщина.
— Брависсимо! — воскликнул Сан Саныч и бросился к ручке Настасьи Никитичны.
— Однако вы становитесь сентиментальным, — заметила она.
— Иногда находит, — признался генерал и, со схваченными краской щеками, опустился в кресло.
— А я глух к музыке, — вставил Лев Сергеевич.
— Ты ещё молод, Лёва, — сказал Сан Саныч. — Это я — большая куча старого тряпья.
— Не говорите так! — возмутилась Настасья Никитична.
— Пардон, не буду, — склонил голову генерал.
— Вы, наверное, уж спать хотите?
— Да, пожалуй…
— Что?! — воскликнул Лев Сергеевич. — Ты ложишься в такую рань?!
Сан Саныч растеряно молчал.
— Ни в коем разе, господин Зотов! — продолжал Волконский. — Я ещё хочу потрепать с вами языком пару часиков да покурить трубку.
— Ну, разумеется, — через силу улыбнулся генерал. Ему казался чрезвычайно опасным этот ночной разговор, который, разумеется, будет откровенным.
Пришли дети и, расцеловав щёки, пожелали отцу спокойной ночи. Настасья Никитична так же сказала, что хотела бы лечь, и увела детей.
В доме стало тихо. В люстре потрескивали свечи, половина которых была нарочно погашена. В камине алели рассыпавшиеся угли; от них по комнате расплывалось усыпляющее тепло. В чёрные, чуть запотевшие стёкла начала стучать пурга.
Мы не будем приводить длинный разговор двух друзей, а скажем лишь, что, когда часы тяжело отбили двенадцать, трубка Сан Саныча грозила выпасть из его скользких от пота рук. Беседа, как он и полагал, была откровенной и для него весьма напряжённой. Разум Дениса бешено работал, потому что настоящий генерал, несмотря на болтливость, очень мало рассказал о своей прежней жизни и, особенно, о службе. Денис не сомневался, что разоблачён Волконским.
«Каким же будет его ход? — размышлял Денис в минуты затянувшегося молчания. — Или он предоставит ходить мне?»
— Уже поздно, — наконец произнёс генерал. Это вырвалось само собой.
Лев Сергеевич поднялся и кочергой пошевелил угли, отбросив самые крупные и пышущие жаром от края.
— Пожалуй. Я тебе покажу комнату, чтобы ты знал, где кровать, а где утка.
Сан Саныч тихонько хохотнул (разбудить домочадцев своим басом ему едва ли хотелось) и зашагал за Волконским.
Друзья попрощались.
Сан Саныч быстро разделся при свече и оглядел своё большое голое тело. Никаких иных знаков, кроме печати на левой голени, он не обнаружил. С мыслями о том положении, в котором он оказался, об игре, в которой Волконский теперь принимал самое активное участие, потому что знал правду, а если не знал, то уж точно догадывался, — с такими мыслями Сан Саныч юркнул в постель, дунул оттуда на свечу и заставил себя уснуть.
Лев Сергеевич осторожно прошёл в спальню, поглядел на жену. Послышался одинокий удар часов. Волконский махнул рукой в сторону двери и прошептал заклинание, потом разделся и лёг. Настасья Никитична повернулась к нему.
— Ты думаешь это Саша?
— Пожалуй, нет.
— А кто же, Лёва? И зачем он пробрался к нам под видом генерала?
— Ты задаёшь чисто женские вопросы, Настя. Я ведь знаю не больше тебя. — Волконский поцеловал жену в тёплые сладковатые губы. — Но я навёл защитные чары на детскую и нашу спальню.
Вихры снега за окном были светлы от пробивавшейся сквозь тучи почти полной луны. Свет этот, едва уловимый, чертил мутноватые тени и двух влюблённых людей.
Зимний рассвет занимался долго. Облака не покидали неба, и от этого тьма развеивалась медленно, обнажая заснеженные ветви и замёрзшую реку, для глаз неотделимую от земли.
