— Первый раз замужем? Вперёд!
Кучер полоснул лошадей, и те, пустив струи пара, хватанули копытами снег, который ввечеру начал хрустеть.
— Гей-гей!
Путешественники неслись на зелёную еловую изгородь высотой около четырёх аршин. Ранийские кони не испугались, — они были приучены к магическим барьерам с детства, — лишь прижали уши и вытянули шеи. Сначала исчезли их морды, потом туловища, затем изгородь поглотила кучера, а за ним и всю карету.
Сан Саныч почувствовал, как магическая длань тронула его сердце и задела самые тайные мысли и желания. Ещё одно колебание магической защиты — и он бы пропал, и он был бы раскрыт.
Но Денис не пожалел пару месяцев на изучение подобной защиты. Денис знал, что нужно для обмана. И в ту секунду, когда зелёная мантра заволокла окна, он вспомнил забавный случай, происшедший с настоящим генералом, и расхохотался во всю силу голоса, откровенно, без принуждения. Это воспоминание поведал ему генерал Зотов, когда они парились в бане, и теперь Денис смехом занял место Сан Саныча, представил себе тот случай столь ярко, что защита не смогла узнать правду его существа.
Генерал ещё смеялся, а в окне уже показалась усадьба. Она была расположена у поворота реки, и с одной стороны её соседство составляли высоченные дубы и тополя, похожие на белых медведей невиданной величины, а с другой — пологий склон холма.
Теперь карета тряслась по дороге, спускающейся к дому. Белые ветви деревьев не скрывали его красоты: ни чёрного цоколя, ни широких пилястров, ни каолиновых карнизов. Окна манили светом, домашним теплом и обедом.
Но у Сан Саныча было тяжело на сердце. Он впервые, без поддержки и какой-либо помощи, ввязывался в столь серьёзную игру. Да, жизни его ничего не угрожает, но уж очень многим господам он был должен денег, а значит, непременно много надо было взять в этой усадьбе. Денис мог лишь надеяться на решительные действия хозяина, которые должны привести сначала к его провалу, а потом — большой победе.
Наконец, лошади остановились возле полукруглых ступеней, похожих на съехавшие коржи торта. На крепчающем морозе от тел животных вился пар.
«Итак. За дело», — подумал Сан Саныч и выбрался наружу. От парадного входа усадьба выглядела ещё внушительней.
Двери распахнул одетый в чёрный строгий камзол и белые лосины лакей, и Сан Саныч, чуть сильнее выпятив генеральскую грудь, поднялся по ступеням.
— Как житьё-бытьё, Борис? — генерал хлопнул лакея по плечу.
— Не жалуюсь, — улыбался лакей, принимая одежду.
— Насчёт кареты смекнёшь?
— Разумеется, выше высокоблагородие. И за овсом проследим, и за кучером вашим прослежу.
— Его не обижайте…
— Как можно!
— …он славный малый.
— Лев Сергеевич ожидает вас, — сказал Борис, смахивая веником прилипший к сапогам генерала снег.
— Ничуть не сомневался, — хохотнул баском Сан Саныч и зашагал по гулким полам коридора.
Прошло, наверное, секунды три, и из распахнувшихся дверей со стеклянными ромбическими вставками вышел мужчина лет сорока, ниже генерала и тоньше, одетый в мягкие туфли, широкие штаны и вязаный свитер.
— Изволил-таки явиться, наш чиноносец! — воскликнул он и ускорил шаг.
— Я-то изволил, — проговорил Сан Саныч, когда они оказались в объятиях друг друга, — а вот ты изволишь ли как следует меня накормить да в баньке попарить?
— Что за вопрос? — Лев Сергеевич оглядел лицо друга. — Постарел ты за прошедшие три года — ужас!
Генерал дёрнул плечами и хохотнул.
— Слава требует нервов, — сказал он.
Лев Сергеевич скривился, потом взял под руку генерала и повёл в залу.
— На твоём месте я бы сказал: «женщины требуют нервов». Не думаю, что у «Ранийских ведомостей» столь богатая фантазия на твои ежемесячные любовные похождения.
— Гляжу, язык твой со временем только становится острее, — ответил Сан Саныч.
— Да, это моя вечная беда.
— По мне так достоинство. С тобой говорить интересно.
— Правда? Многим не нравится, когда их жалишь. Присаживайся.
— Спасибо. А кожа у меня, как у слона, любое жало отвалится.
Сан Саныч опустился в кожаное кресло и оглядел средней роскоши залу, затем посмотрел на хозяина, севшего напротив. Щёки у того алели здоровым румянцем, глаза сияли из-под тёмных бровей; короткие щетинистые волосы торчали и переходили в смоляные бакенбарды, а те — в аккуратную бородку и усы, между которыми розовели обращённые в улыбку губы. Так вышло, что в сорок с лишним лет шевелюра Льва Сергеевича осталась нетронутой сединой, а лицо выдавало здоровый дух и согласие с собой.
— А ты каким был, таким и остался, — с искренностью проговорил Сан Саныч.
— Ну-ну, не будем о грустном!
— О грустном для меня? — ухмыльнулся генерал.
— Нет, не только для тебя. Ведь мы все стареем.
— Но ты медленнее других. Изволь сейчас же поделиться секретом!
— Секрета нет и быть не может, — отмахнулся Лев Сергеевич. — Я живу спокойно, но не бездельничаю, поскольку у меня есть супруга, дети, усадьба. Нельзя уставать от жизни, пресыщаться ею, как это делают некоторые селадоны, — и он скосил глаза на гостя.
— Не нашёл я свою единственную, — оправдывался Сан Саныч. — Так что ж мне сохнуть, как траве без дождя?
