Ответом стала молитвенная речь, которую подхватил и донёс до меня ветер. Я начал различать отдельные слоги. Они походили на латынь. Голос человека дрожал, то повышался до крика, то рушился на куски от хрипотцы. И чем ближе был тот, кто пел, тем более сильная дрожь охватывала тело. Звучало нечто древнее, страшное, явно вырвавшееся из душных казематов Моргота или иных юдолей ужаса, страха и мучений.
Со мной случилась как будто парализация. Даже чувства притупились, и мысли стали покидать голову, в которую вцепилось несколько рук. Каждое слово древнего наречия стирало во мне личность. Я всё более и более становился вещью и всё менее человеком.
— Сюда! — крикнул поющий.
Опустив голову, вверх ногами я увидел кипящее свинцовое небо и старика, повисшего в воздухе, источающем яд. Костлявые чёрные руки метались из-под рукавов тряпья, в которое старик был замотан.
Прочие пали на колени, а те люди, что несли меня, продолжили путь к огромному плоскому камню, на который я скоро и был положен.
Надо мной опустился старик. Глаза обжигающе сверкали на худом, вытесанном лице. Пустой рот изрыгал мучительное наречие.
Я уже был лишён жизни и поэтому не сопротивлялся, просто лежал на ледяном камне с раскинутыми в стороны ногами и руками и смотрел без страха, без ненависти, без всего того, что присуще человеку.
Старик перешёл на шёпот, едкий, такой же дурманящий и опустошающий, как и крик. Холодные руки коснулись моих висков, и последняя мысль этого мира покинула меня.
Но пустоты не оказалось. Одно бытие заменилось бытием другим.
Я почувствовал холод, нестерпимый, убивающий, но, по какой-то ужасной насмешке, оставляющий быть! Чёрная пустыня возникла перед глазами. Не было ни неба, ни ветра, ни самого дыхания, а только леденящий подошвы босых ног песок выделялся материей чуть более светлой, чем непроглядная тьма вокруг.
Я стал наблюдать.
Барханы, барханы ледяного песка… Ах да, ещё тени. Много теней блуждало кругами, сталкивались на несколько минут, чтобы выжать друг из друга пару простых, ничего не значащих слов, и снова разойтись.
Я попытался закутаться, но одежды на мне не оказалось. Да и сам я себе едва был виден: только клок тумана, более густого, чем тьма, да неизвестно откуда взявшееся осознание того, что я и есть этот клок.
Я заметил приближающуюся тень. Словно удерживаемая гравитационной силой, она двигалась, постоянно смещаясь влево, и должна была неизбежно столкнуться со мной.
Я бросился ей навстречу, но прошёл томительный, ужасающе длительный час прежде, чем мы оказались на расстоянии вытянутой руки. Я уже устал, проголодался, замёрз. За это время я пытался лечь, но лёжа было ещё тяжелее, голоднее, холоднее. Решил, что надо двигаться. Только в движении я смогу не сойти с ума.
— Простите…
Я хотел сказать это так, как всегда говорил в гостях, на службе, дома, словом, в своём мире, а получилось иначе. На последнем слоге сбилось дыхание. Тень неизбежно проскальзывала мимо меня, а надо было много чего спросить.
— Где мы и как…
Опять кончилось дыхание, голова закружилась от нехватки воздуха, но тень уже поняла меня:
— Старик Валериан… Вспомните…
«Старик…»
И я вспомнил всё, что со мной произошло после того, как я опустился на берег реки. Деревня, девушка в гробу, люди-мертвецы…
— Там… были вы? — обернувшись, спросил я у исчезающей тени.
— Да, — таков был ответ.
Так вот оно что! Старик отнял у жителей деревни и заблудших путников души и заточил их в единую темницу. Для чего? На этот вопрос не было ответа, и я вытянул вперёд руку, не веря, что рука эта и правда существует и что она осязаема.
— Выйди из самой себя!
Мимолётное жжение хоть как-то согрело меня. А когда на песок упал отливающий серебром томик, я исполнился истинного благоговения перед дедом Переяславскими его удивительным подарком. Я опустился и по-восточному подогнул под себя ноги. Холода теперь я почти не ощущал. В сердце не осталось для него места: теперь там жила вера в спасение.
Тени перестали двигаться. Я чувствовал на себе их поражённые чудом взгляды. Я положил на ноги Ламбридажь, щедро обмакнул перо в чернила и вывел на светящейся бумаге:
«Хочу спастись и спасти остальных».
Слова исчезли, как будто их не было. Прошло несколько секунд, показавшихся пятью минутами, но ничего не произошло.
«Не так скоро», — решил я и подождал ещё минуту.
Увы, никакого действия.
Я написал те же слова ещё раз, и они тоже исчезли, и тоже ничего не произошло.
«Может, их уже нельзя спасти? — подумал я, и от этой мысли ему стало противно, будто я проглотил слизняка. — Ламбридажь твоя и только тебя способна вызволить из юдоли вечного холода».
Я отбросил Ламбридажь и поднялся. Стал бродить, но вскоре напал страх, что песок, находящийся во власти старика, может поглотить томик. Я поднял книгу и повертел в руках. Далёкие тениза стыли в сумраке и казались такими одинокими, что сердце моё рвалось от боли и сострадания. В эти мучительные мгновения я вдруг до конца осознал, что должен совершить один удивительно безрассудный, но неизбежный поступок…
