— Скажу, что твоя воля. Через год и не днём позже Якорь будет в твоих руках! А до этого веселись и пей. Двести тысяч — они твои, я их назад требовать не буду.
— Что же ты будешь делать?
— А за целый год я смогу накопить достаточно средств ижить безбедно до самой смерти. Я сменю имя, куплю титул, скажем, графа. Как тебе: «граф Ярский»?
— Ляпота! — захохотал Емельяныч, у которого поднялось настроение.
— Я буду графом и буду жить припеваючи в своём роскошном имении, буду всеми любим и уважаем, завистники, глупцы и подлизы будут слагать обо мне стишки, воспевать в романсах. Славы я хочу, славы! Любыми путями.
— Как ты тараторишь, аж чудно слушать!
Денис махнул рукой в сладостном порыве мечтаний.
— Ничего, привыкнешь. И сам понимаешь, через год мне Якорь будет совсем не нужен. А пока…пока я вижу по ночам какую-то крепость. Знаешь, она чёрная, со сверкающими скользкими стенами, потрясающей воображение громадой купается в лунном свете. Это ведение не оставляет меня последние несколько дней. Я должен попасть в эту странную крепость, наверное, там много сокровищ, о которых и не слыхало человечество…
Емельяныч уже не слушал: он забылся безмятежным разбойничьим, но чутким сном. На посту в разных местах стояли трое, они всматривались зорким глазами во тьму и острым слухом улавливали любой шорох. Четвёртый миловался с женой какого-то работника, уехавшего по делам, и приглушённые стоны её доносились в сарай. Пятый крутил усы, потягивал водку из железной кружки и беспокойно переминался с ноги на ногу, ожидая своей очереди на любвеобильную девицу.
Денис улёгся рядом с Емельянычем на пахучую солому, но через минуту приподнялся и затушил свечу. Едва он закрыл глаза, как во тьме с кружочками от задутого огонька возникла крепость, ещё более сияющая и более холодная, чем прежде.
Единственное, что никогда ему не снилось, и к чему он ни разу не возвращал свою мысль, — это пылающая усадьба Волконских.
Карета, запряженная тройкой лошадей, подкатила к порогу дома. Несмотря на позднее время, перевалившее за полночь, большие окна дома все до единого бросали на искрившийся снег жёлтые прямоугольники света.
Из дверей вышел среднего роста человек в длинной шубе и с шапкой на голове и, провожаемый громкими возгласами, сколь восторженными, столь и нетрезвыми, с трудом спустился со ступенек. Впрочем, надо отдать должное этому незнакомцу, он чувствовал свою слабость и потому спускался очень осторожно, переставляя каждую ногу так, словно ступени были стеклянные, и любой поспешный шаг грозил неминуемой гибелью.
Кучер вытянул задвижную лесенку у кареты и распахнул дверцу. Человек неразборчиво пробормотал слова благодарности, свидетельствующие о хорошем расположении духа, с вздохами взобрался в карету и буквально упал на скамью, ощущая, что силы покидают его, а голову наполняет уже не только гул от выпитого спиртного, но и ватные объятия сна. Звук захлопнувшейся двери был далёк и глух. Карета покатила, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, а человеку казалось, что стены прыгают, а он сам переворачивается с одного бока на другой.
Так он бы и заснул, и пришлось бы камердинеру вместе с кучером вытаскивать своего барина из кареты и нести под руки по спящим коридорам, распугивая шуршащих мышей, чтобы кое-как раздеть его и уложить на взбитую перину. Но эта ночь не походила на другие разгульные ночи: она готовила ему сюрприз.
Человеку даны не только чувства, которыми пользуется самое юное и самое старое и немощное тело. Ещё у человека есть бессмертная душа, не редко «чувствующая» близость другой такой души. Ведь каждый хотя бы раз оглядывался и действительно ловил на себе чей-то пристальный взгляд, хотя за секунду он понятия не имел, что кто-то на него смотрит.
Наш герой резко вынырнул из своего полузабытья, словно его толкнули локтём в бок. Но его никто не толкал, в этом мы можем быть уверены. Ощущение, что кто-то находится рядом, потревожило человека, и он, благодаря своей опытности, без труда перевёл глаза в такое состояние, при котором можно видеть ауры всех разумных существ. В ту же секунду он коротко вскрикнул, но, по причине сильного опьянения, лишь безнадёжно откинулся на спинку каретной скамьи.
— Вася, — раздался негромкий голос с противоположного угла кареты, — это я, Николай Переяславский.
Человек, чьё похмелье постепенно рассеивалось, внимательнее пригляделся к ауре.
— Ну? — вновь прозвучал тот же голос. — Узнал?
Прошло ещё полминуты, прежде чем человек, которого мы теперь должны называть Василием, выдохнул.
— Фу… чёрт… напугал!
— Ну, прости, — хохотнул я (а это без сомнений был я, и голос принадлежал мне). — Раньше я не знал, что ты способен испугаться.
— Не ехидствуй. Ещё раньше, быть может, мне нянюшка нос утирала, так что с того?
— Ты часто так?
— Что? — буркнул Вася, но по его голосу было понятно, что он знает, о чём его спрашивают.
— Набираешься до ослиного шепота.
— Как всегда, — отмахнулся Вася и сказал очень серьёзно. — А вот ты зря тут.
— Почему? — спросил я, невольно напрягшись.
