Если «сит-эстель» изображён на крышке медальона, то значит ли это, что тот,
К счастью, от лагеря эльфов, разбитого в глубине леса, до Росгобела было недалеко, вряд ли более полумили. Впереди, в просвете между деревьями алой кляксой разбрызгалось клонящееся к закату солнце — яростное, горячее, жалящее отвыкшие от ярких красок глаза. Это было странно и удивительно — вновь видеть солнце… после многих дней сырой ватной мглы, висящей над Замком. Показалась опушка леса, холм и на нем — домик Радагаста; на воротном столбе, распластав крылья, сидела большая черная птица и, склонив голову к плечу, внимательно разглядывала подъезжающих гостей. Не узнать эту нахохлившуюся и мрачную, как могильное изваяние, траурную фигуру было невозможно.
Сердце у Гэджа ёкнуло. Он отвлекся от унылого самокопания; желудок его радостно подпрыгнул к горлу, словно у сорванца, который, презрев запреты, стрелой мчится на салазках по крутому горному склону.
— Гарх! — крикнул он. Ворон вытянул шею, точно прислушиваясь; покрутил головой, с хриплым криком взлетел с ворот, описал круг над приближающимися всадниками и тяжело плюхнулся орку на плечо.
— Гарх! Старый валенок! Жив-здоров, а? — Губы Гэджа сами собой расплылись в улыбку: все-таки это и впрямь было замечательно — вновь увидеть былого друга, которого орк считал давно погибшим и сгинувшим где-то в неизвестности. — И, похоже, нисколько не изменился… Все такой же кислый, черствый и навязший в зубах старый сухарь?
— А ты — все такой же упрямый и пустоголовый болван? — в тон ему прокаркал Гарх; «вороний выговор» Гарха действительно усилился многократно, но его черные, круглые, как бусинки, глазки посверкивали радостно и с нескрываемым удовольствием. Ворота распахнулись, и гости въехали во двор — и куда-то под сарай порскнула испуганная лисица, и недовольно заворчал сидящий у крыльца Смоки — настоящая мохнатая глыба! — и суетливо затрещали с ближайшей яблони сороки, и спешил от дома Радагаст — встрепанный и растерянный от радостного изумления. И ничего этого не было — ни проклятого Замка, ни орков, ни подземелий, ни зловещей Хозяйки; пахло лесом и сосновой смолой, душистыми травами и яблочными пирогами, а все произошедшее было лишь сном, жутким, полубредовым видением, затерявшимся в ночи, кошмаром, о котором Гэдж постарался бы как можно быстрее забыть, если бы не одно досадное обстоятельство…
Там, позади, за рубежом леса и непроглядным туманом болот, в этом липком тяжелом сне остался незадачливый Белый маг.
***
«Ушел собирать немейник», — гласила записка, прикрепленная к двери кусочком смолы.
Замо́к оказался заперт, и Саруману пришлось искать в загашнике второй ключ.
Он вошёл в каморку, скрипя суставами, как старая телега — дорожная тряска сказывалась на здоровье не лучшим образом. Следом за ним семенил
— Шарки, куда вещички нести?
— Поставь возле двери, — небрежно отозвался Саруман через плечо. — Только поаккуратнее, там склянки со снадобьями.
Раздался грохот: орк не то опрокинул в сенях сундук, не то опрокинулся с ним сам. И, приглушенно ругаясь, поспешил улизнуть, заметив, что Шарки схватился за кочергу. Впрочем, Саруман только поворошил ею головешки в печке — под верхним серым слоем золы угли еще едва заметно тлели, значит, еще утром Гэдж был дома. Нет, он что, и вправду «ушел собирать немейник»? На болота? Но уже вечереет, пора бы ему, пожалуй, и вернуться.
Саруман огляделся. Бросил на лавку грязный, напитавшийся влагой дорожный плащ. Некоторое время возился, разжигая огонь в печи — кроме него, заняться этим было некому. Угли, раздуваемые заплатанными мехами, наконец разгорелись, огонь весело затрещал, глодая сухие поленья, осветил каморку, чан с водой в углу, столы и лавки со всякой всячиной, стоящие на полках склянки и сосуды, отполированный до блеска инструментарий — все было в относительном порядке, аккуратно уложенное, чистое и готовое к употреблению, только верстак оказался замусорен обрезками очиненных перьев, чернильными кляксами, свечными потеками и обрывками бумаги. Не узнать каракулей Гэджа было невозможно, но записи радовали своей краткостью и ёмкостью:
