Башня, как обычно, встретила Бальдора сумраком и тишиной. Только в хозяйственных помещениях теплилась жизнь и слышался какой-то шум, где-то на кухнях с грохотом передвигали что-то громоздкое, да доносились со двора голоса грузчиков, закатывавших в подвалы пузатые дубовые бочонки, прибывшие поутру из Рохана — лестница, ведущая наверх, в сарумановы покои, была (предсказуемо!) всеми покинута, пуста и безлюдна. Даже старый неторопливый мажордом Теольд не показывался… Достаточно ли подходящее время я выбрал для визита в Ортханк? — с сомнением, потоптавшись на пороге, спросил себя Бальдор, но отступать было поздно, да и постыдно, и, надеясь поскорее покончить с тяготеющим над ним неприятным делом, старый сотник решительно прочистил горло, аккуратно одернул полы не слишком чистого гамбезона и, не мешкая, принялся подниматься по истертым ступеням.
Примерно на середине лестницы он приостановился.
Откуда-то сверху доносилась мелодия — негромкая, легкая и простенькая, но странно пронзительная, хватающая за сердце; кто-то неторопливо пощипывал струны лютни, рождая под мрачными сводами башни незатейливую печальную музыку. Миновав еще несколько ступеней, Бальдор услышал и голос — проникновенный и звучный, исполненный сдержанной силы и одновременно мягкий, изобилующий низкими бархатными тонами и неуловимыми музыкальными переливами, звучащими неизъяснимо приятно для слуха. Сотник, который в общем-то никогда не страдал от излишней сентиментальности, тем не менее остановился, прислушиваясь, стараясь не упустить ни единого слова. Песнь, нежная и мелодичная, мягко струилась, точно шёлк, чаруя и завораживая, и выразительный голос, казалось Бальдору, проникал в самую глубину его существа:
Бальдор наконец признал балладу — это был «Колокол моря»[1], который бродячие менестрели любили распевать как на рыночных площадях перед невзыскательным простонародьем, так и в дворцовых чертогах на церемонных королевских пирах. Но сейчас сотник едва ли вслушивался в знакомые слова… Его зачаровал самый звук голоса — чистый, певучий, пленительный, обладающий неведомой притягательной силой: голос звал, манил, заставлял позабыть обо всем на свете, как чаша крепкого пьянящего вина, увлекал за собой в возвышенные заоблачные дали и затрагивал самые чувствительные, самые потаённые струны грешной человеческой души. Бальдор преисполнился восторгом, покоем и неземной легкостью; он пребывал вне времени и пространства, он воспарил ввысь, над бренной землей, невесомый, как солнечный луч — и столь же свободный от постылых земных нужд и условностей, он через край упивался охватившим его умиротворением и мечтал сейчас только об одном — чтобы этот прекрасный, дарующий счастье и восторг мелодичный голос вовеки не умолкал, и дивное чарующее пение звучало бесконечно…
Наконец смолк последний аккорд, затерялись под высокими сводами последние отголоски гулкого эха — и Бальдор обнаружил себя стоящим на верхней площадке лестницы, перед чуть приоткрытой двустворчатой дверью; лицо его было мокро от слез, а в ушах все еще звучала незамысловатая, но такая сладостная и завораживающая чародейская мелодия… «Проклятая башня! — с чувством сказал он себе, утирая лицо, стыдясь своей неодолимой, такой неожиданной — в первую очередь для него самого — предательской слабости. — И проклятый колдун, забери его Тьма, с чего это ему ни с того ни с сего вздумалось заливаться соловьем? Однако, правду говорят, что голос у старика не простой… Гром и молния! Эк меня проняло, аж до печенок, будто распоследнюю слезливую бабу!»
Дверная створка перед ним бесшумно приотворилась чуть шире, точно приглашая его войти. Собравшись с духом, Бальдор переступил порог.
