— Значит, так и быть! – Осип встал, поднял лафитничек с наливкой и посмотрел на Лидию с такой любовью, что у меня защемило сердце. – Лидия Львовна, милая вы наша. Душой дома стали в первый же день, как появились. А мое сердце украли на следующей же неделе. Окажите честь: станьте моей женой. Сколько бы мне ни осталось там… хочу с вами прожить, - на глаза его навернулись слезы, но все моментально захлопали в ладоши, призывая невесту ответить тотчас же!
— Как же отказаться от такого предложения, милейший Осип Германович? Совершенно невозможно оставить вас какой-нибудь проходимке, которая, не разглядев вашей души, станет смотреть на вас, как на обычного мужчину! Согласна я, Осип, - Лидия покраснела, но вместе с тем лицо ее приобрело вместо вечной таинственности печать счастья и глубокой радости от произошедшего.
— Эх, Осип Германович, сменили вы меня на красавицу и бровью не повели, - совершенно серьезно сказала я, чем напрягла барина. Но как только захохотала, тот сел на место, выдохнул и тоже рассмеялся, грозя мне пальцем.
Ни за что бы я не поверила в такой исход, коли не была бы его участником. А домашние все, словно прикоснувшись к этому счастью немолодого хозяина и прекрасной души художницы, тоже были настроены вдохновлённо.
Я, как и Лидия, надеялась, что Петр не придет в себя. Потому что таким он всем без исключения нравился больше.
«Знала бы, с самых первых дней его дубиной оглушила», - подумала даже я, как-то прогуливаясь с ним вечером. Гера дремал в пяти слоях одеял на санках и еще не знал, что у него есть все же отец.
— Думаю, не стоит мне возвращаться в Петербург, - начал разговор Петр. Я молчала, прикусив губу. Боялась, что он именно со мной вспомнит все, устроит очередной скандал или, хуже того, накинется на Осипа и примется снова терроризировать его и подгонять на поиски своей непутевой «мартышки».
— Коли сердце не лежит, то и не надо ехать, - ответила я совершенно бесцветно и продолжила шагать, надеясь, что Петр отстанет.
— Я ведь плохое замышлял тогда, летом. Помнишь, прижимал тебя в конюшне, да и в коридорах, пока матушка не видела. А ты бессловесная, словно кошка была. Стыдно мне за то, Надежда. Пока я учился, все бросил, ты ведь столько доброго сделала для дома, для отца…
— Извиняешься, значит? – я опешила от осознания, что он всё помнит, и само собой вырвалось: - А за то, что сотворил со мной… Ну, ты же хвалился всем…
— Мы-то знаем, что не сотворил. Хоть и грозился тебе, что сделаю. Не смог бы я так поступить. Нравилась ты мне. И сейчас нравишься, да вижу, что тебе Евгеша мил. И ему зла много сделал. Будто кто меня подначивал изнутри, знаешь…
— Дьявол, не иначе, - ответила я, чтобы прервать его признание. Для меня он сказал достаточно, чтобы простить. И в душе начал распускаться сбившийся уже, скипевшийся, плотный и колючий клубок обиды.
— Не иначе. Да только вот… и не знаю, чем заняться. Я не сразу, да понял, что ты все на себя взяла. Отец на тебя молится почти…
— Коли зависть в тебе играет, то это не лучше прежнего, Петр. Сделай сначала так, чтобы он тобой гордился. Видишь ведь, как мастерская ему дорога. Учись.
— Думаю уже об этом. Пока отец жив, при нем буду.
— Если к Анне у тебя что дурное, лучше забудь. Тебе до нее как до Петербурга пешком. Сам знаешь…
— Нет, Надя, и не думал дурного. Если она не против будет, замуж позову. Мало кто их с Авдотьей различает, пока та не заговорит. А для меня она совсем другая, вот ни капельки на сестру не похожа. Ангел чистый! – так воодушевленно произнес Петр, что я скрестила пальцы в варежках, а потом подумала и прикусила язык. Чтобы уж точно не сглазить.
На этом коротком диалоге мы и закончили наши размолвки. И еще одной радостью в моей жизни стало больше.
Евгений, пришедший на ужин на следующий день, был ошарашен новостью о свадьбе Осипа и посмотрел на меня так, словно я свернула все Уральские горы, сменила течение в реках и отменила зиму.
— Тогда и я сделаю предложение, пока рука Надежды свободна, - осторожно сказал он. И домашние снова принялись восторженно аплодировать. А я смотрела на Лидию, которая подмигнула мне и послала через стол воздушный поцелуй.
Моему полному счастью мешало одно: неведение о судьбе нашей «милой» Клары, Маруси Щукиной – девки, решившей добиться счастливой жизни одним лишь обманом. Не могла я допустить, чтобы она приехала в один прекрасный день и разрушила все то, что мы строили со слезами и кровью столько времени.
Я знала таких, как она. Знала, что если не погибнет, то обязательно дойдет «до ручки» и явится сюда, как к последнему оплоту хоть сколько-то удобной жизни.
Весна в Верхнеуральске, как всегда, наступала нехотя, осторожно, словно боялась обрадовать жителей. Улицы тут и там засыпались прелой соломой, чтобы образовавшаяся грязь не засасывала и без того плохонькую обувь горожан.
Я шагала в сторону городской думы, где сегодня выступал мой муж. Он должен был сразу после собрания выехать в Троицк, и любящая жена не могла оставить своего благоверного без обеда.