— Долго вы скрывать хотели, что крестьяне теперь вольные? – заорал он, тряся у меня перед носом кулаком. Да орал так, будто это я сама накануне ночью всех освободила, в тайне от Петра.
— Дык… это… я думала… баре все уже об этой манифесте-т слыхали, - я коверкала язык, косила под дурочку. Благо у меня перед глазами всегда был прекрасный пример в виде Глаши.
— Думала она. И отец знал, и все знают, кроме меня, чего тут творится! А я в наследство вступил! И что теперь? Мало того, что оказалось: земля не больно удобно расположена. А теперь и это? – он ходил из угла в угол, скрипя до блеска начищенными сапогами, сжимая в кулаке ту самую газету, вырванную у меня из рук, и блажил, как олень на оленьей свадьбе.
«Козлище ты городской. Неужто новостями совсем не интересовался? В бабских кружевах запутался так, что и носа не высовывал. Это ж надо таким тупым быть!», - хотелось мне проорать ему прямо в лицо. Я чувствовала, как внутри закипает злость. И обида за Осипа: ведь такого сына он точно не заслужил. Честный, заботящийся о своих крестьянах, добрый и милый старик.
— Чего встала как столб? Иди отсюда, приживалка без роду без племени. Нахлебников полон дом, и каждый нос воротит от хозяев. Распустились тут без матушки, - орал он так, что голос его начал сипеть.
— Мон шер, мон шер, - из крыла, кутаясь в кружевной халат, выскочила его подруга. Заспанная, со всклокоченными волосами и выпученными глазами, она сейчас выглядела не так, как обычно выглядит за столом. И, не понимая, что тут происходит, принялась мелкими шажочками бегать за своим суженым.
Я еле сдерживалась, чтобы не засмеяться. За ней вышла и ее служанка. А потом в дом вошел Фирс. За ним забежала Нюрка. Без тулупа, в одной только шали, накинутой на плечи. От нее шал пар, видать, в кухне намывала посуду.
— Чего стряслось-то, барин. Я от конюшни услыхал, что тут ор стоит. Напал, што ль, кто? – Фирс пытался уловить причину происходящего.
— Где отец? Какого черта ему, старому, дома не сидится? Куда он ездит все время? Кому он нужен, старый пень? – Петр начал переходить уже границы дозволенного.
— Отвез я сразу после обеда барина в мастерскую. Скоро киргизы приедут за заказом, он сам всегда проверяет готовое, - Фирс стянул шапку с головы и, часто дыша, смотрел то на барина, то на меня, то оборачивался на Нюрку. Я поняла, что был он в кухне с ней.
— Вези меня в мастерскую. Сейчас я оденусь, - Петр завертелся волчком, ища взглядом своего слугу, а когда не нашел, завыл диким голосом и бросился в свое крыло.
Халатик на Клеренс уже распахнулся. Когда она поняла, что стоит почти в одной рубашонке перед всеми и челядь на нее пялится, запахнулась и бросилась за Петром.
— Ей Богу, желтый дом у нас тут, а не усадьба. Вторую неделю живем, как на войне. Наполеонов победили, а ихние бабы тут остались кровь пить из наших мужиков, - сквозь зубы процедил Фирс и, почти оттолкнув Нюру, тянущую его куда-то за собой, как был в валенках, прошел через гостиную в коридор, где из-за занавески смотрела на все происходящее я.
— Чаво думаешь, Надежда? Не знаешь, какая собака его укусила? – тихо спросил он.
— Знаю. Газету нашел. Только узнал, что крепостное право отменили. Думала, каждая собака об этом уже знает. Крестьяне даже шепчутся, но вслух пока радоваться боятся: ждут, когда объявят. Даже слухи уже поползли, что баре специально скрывают. Пока суд да дело, чтоб на крестьянах еще поездить, - ответила я. - Да это ладно. Боюсь, как бы он снова барина под монастырь не подвел. Приедет к нему сейчас и опять свалит Осипа Германыча нервная болезнь, - я теребила занавеску, обдумывая, как же поступить.
— А куда мне деваться, Надежда? Повезу. А там… Как получится, - Фирс прошагал мимо, но около двери замер и, не поворачиваясь, добавил: - Мази свои готовь, на случай.
— Да от таких паразитов, Фирс, мази плохо помогут, тут нужна более серьезная медицина. Надо гнать их из усадьбы, да поскорее.
— Не выйдет. Пока Петр денег не получит, чтобы спустить снова со своей хранцуженкой, не видать нам покоя, - слуга вышел.
И сразу захлопали двери в крыле Петра. Он вышел в своем пальто с меховым воротником, с тростью, хоть и не хромал сроду. За ним в том же халатике бежала его проблема, только вот он не понимал этого. Остановившись у двери, обнял ее, прижал к себе и уверенно так сказал:
— Вот увидишь, все у нас с тобой выйдет, как задумали. Неужто я, Петр Митрошин, слова своего не держу? Держу, рыбонька моя, будешь у меня жить, как королева!
***
Французская «рыбонька» перестала заламывать руки, как только ее жених покинул дом. А когда отъехала от дома карета, и вовсе уселась в гостиной в кресле барина и принялась рассматривать свои ногти. Она не замечала нас вообще, видимо, считая безмолвной и бездумной мебелью.
За время, пока Петр истерил, одеваясь, она тоже прибрала прическу, оделась, особенно сильно затянув и без того тонкую талию.
Я пришла в гостиную с корзинкой для вязания и, кося под сердобольную служку, присела на стуле рядом с ней. Подтолкнула рукоделие, предлагая заняться хоть чем-то.