В кухне от жарко натопленной печи разливалось благословенное тепло. Хозяйка дома, пожелавшая убрать из усадьбы кухню, как это стало модно в домах больших городов, не учла, что морозы на Урале не ровня московским да питерским. Тепла печи сейчас хватило бы на всю ночь, и Фирс не жег бы дрова кубами.
Отодвинув вытянувшуюся веревочку, я аккуратно отвернула темную плотную бумагу и увидела под нею стопку из шести журналов. Все они были на французском. Пара содержала картинки с платьями и шляпками, а остальные, судя по изображениям, описывали модные дома. Мебель и прочий текстиль для обстановки будуаров занимали почти все страницы.
— Ну да, нам сейчас: накануне тяжелого года в самый раз заняться обстановкой, - прошептала я и принялась складывать все журналы на место. Потом завернула и затянула веревкой, как было.
— Чаво? Откуда ты знаешь, что год тяжелый? Не срекай, Наденька, прошу, мне ишо замуж надо выйти, а то засмеют меня. Да и тебе пора подумать про замужество, подруженька, - Глаша запахнула свой затертый тулупчик, натянула рукавицы и, прихватив журналы, отправилась к нашей молодой хозяйке.
Я, не торопясь, пошла следом. Морозный воздух будто охлаждал мысли, успокаивал их, как холод успокаивает горячий ожог.
— Глаша, а ты ничего не заметила за Марьей? Не стала она любопытнее или еще чего? – я догнала подругу у крыльца черного входа.
— А кто на нее смотрит, на Марью-т? – хмыкнула Глаша и вдруг встала как вкопанная. - Думаешь… пойдет за хранцузской дрянью этой, поможет чего навредить?
Я радовалась, что хоть и поздно, но до моей подруги что-то доходит.
— Да. Может я и не права, но последить за девкой надобно. Чтоб обо всех их делах мы знали раньше, чем они их делать начнут, Глаша.
— Пригляжу, пригляжу. Марья-то в той малой комнате ночует, которая как раз за истопницкой. Я там и вёдры кой-какие держу, и одежину сушу. Гляну. Могу и чичас сразу: вроде как валенки сырые поставить да тулуп. Пока баре ужинают, девка все при ней, - предложила Глаша.
— Да, зайди, осмотрись там. Может, чего странного заметишь, - согласилась я.
— Чаво, например? – поинтересовалась Глаша, но я видела, как ей уже было невтерпеж идти в комнатенку, где ночевала Марья. Не знаю, что она представляла в своей голове, но глаза ее горели.
— Ну, чего у тебя нет, того и у нее не может быть, Глаш, - я подтолкнула ее ко входу.
Мы тихо разделись под лестницей и, поправив платья и волосы, вошли в гостиную.
— Вот, забрала все, что велели, - Глаша протянула сверток Клеренс.
— Мерси, мерси, - тут же оживилась гостья и подтолкнула стоящую рядом с ней Марью, чтобы та приняла посылку.
Марья повесила сумочку хозяйки на запястье и взяла пакет. Клеренс тут же засуетилась, подтягивая к себе соседний пустой стул, показала Марье, что сверток надо водрузить на него, и стала оглядываться по сторонам в поисках ножниц или ножа.
Я наблюдала за тем, как она сама схватила нож, повернула его кверху острой стороной и, подсунув под бечеву, одним движением порезала ее.
«То ли в их Франциях так лихо обращалась с ножом каждая мамзелька, то ли у нее был большой опыт обращения с ним», - подумала я и проследила, чтобы никто не обратил внимания на Глашу, шаг за шагом пробирающуюся в крыло гостей.
Глаша нашла в комнате Марьи, что прислуживала Клеренс, только симпатичные лоскуты ткани, годные разве что на передник, и то, если шить из пяти кусков. Пустую стеклянную, как она выразилась, «посуду, пахнущую диковинно», да пару смен белья.
Тряпки да старый флакон из-под духов, думаю, подарила ей хозяйка новая. А та и этому рада. Клеренс хоть и строит из себя блаженную да искреннюю, не пальцем деланная – мне ведь аж перстенек хотела подогнать.
Через пару дней после обеда я подскочила со стула от крика молодого хозяина. Барин наш уехал в мастерскую, а тот остался со своей кикиморой сидеть в гостиной. Наливки попросил. А мы разобрали стол, да кто куда, по делам разошлись. Я занялась починкой своих платьев. И когда он забази'л, уколола палец.
Вышла я в коридор на цыпочках и тут же увидела голову Глафиры, высунувшуюся из своей комнаты.
— Чаво эт он, черти его унеси?.. – прошептала Глаша.
— Не знаю, да нам и знать не надо, - прошептала я и вернулась в комнату. И в тот же момент по коридору послышались уверенные шаги Петра.
— Надежда! – пробасил он. Я за дверью вздрогнула и вытянулась, будто хотела спрятаться за ней, если он надумает распахнуть дверь, но, подумав, открыла и уставилась на него.
— Да, барин, - только и смогла сказать, сглотнув.
— Иди-ка посмотри, чего я нашел у Осипа Германыча, - он сделал головой жест следовать за ним.
Когда мы пришли в гостиную, указал на кресло барина.
— Чего там, барин? – я и правда не поняла, что его так удивило или напугало.
— Газеты старые, а в них такие новости, что хоть за голову берись и беги по улице! – выпалил он, схватив ту, что лежала сейчас на столе, и протянул мне.
— Чего? – я взяла газету и посмотрела на переднюю страницу. Там было о том самом манифесте. Я читала ее уже, и для меня это не было новостью.