К тому же не так давно начальник полиции Дежансона намекнул Эмилю при встрече, что ходят слухи о кое‑каких неблаговидных делишках его хозяина, Флоримона де Баррас. При этом ближайшим помощником они называют не кого‑нибудь, а Эмиля, который прикидывается тихоней. Мол, не будь он таковым, а благонамеренным подданным короля, давно бы пришёл в полицию и рассказал о преступных деяниях молодого хозяина…
А теперь и повод к убийству найдут. Решат, хозяин наказал за какую‑то провинность своего слугу, а тот ему и отомстил… Не станут разбираться, веревку на шею, и пляши, парень, с пеньковой тетушкой!
Но сейчас Эмиль молчал, потому что всё время ждал, напомнит русская княжна ему о его прошлых грехах или не напомнит. Пусть он все делал по приказанию хозяина, но отвечать придется все‑таки тому, кто их исполнял. Попробуй докажи, что Эмиль ни в чем не виноват. Он и так уже много дней живет в постоянном страхе, вздрагивает от любого стука. Думает, что пришли за ним… Что и говорить, нет у слуги покойного маркиза Флоримона никакого желания встречаться с кем‑нибудь из полиции.
Вот Соня бы посмеялась, услышь она эти его мысли: это Эмиль‑то ни в чем не виноват? И решила бы, что у каждого своя правда, права была ее бабушка, с которой Соня всегда спорила, доказывая, что правда на свете всего одна…
Когда Эмиль нёс по двору сверток, а обе женщины сопровождали его, Агриппина украдкой огляделась. Хотя кто мог подойти к замку незамеченным?
Это из его окон можно увидеть весь Дежансон, а не наоборот.
Теперь трое обитателей замка стояли вокруг свертка с трупом, причем двое из них ждали решения третьей – княжны. В конце концов, она теперь здесь хозяйка.
– Вот что, давайте его тайно похороним, – решила Соня, хотя такое решение далось ей не без труда.
Как‑то не по‑христиански всё это. Правда, в последнее время обстоятельства её жизни складываются так, что нарушать ей приходится не одну из заповедей, соблюдение которых прежде князья Астаховы считали для себя священными.
– В саду закопаем? – с замиранием в голосе спросила Агриппина. Странно, Соня считала прежде, что служанка куда крепче своей госпожи и в иной ситуации может быть гораздо мужественней. Но нет, княжне из рода Астаховых многое подвластно, так что зря она всё сокрушается о том, что уродилась бесталанной…
– Зачем в саду? – резонно возразила Соня. – Этак в случае чего и гулять здесь побоимся, всё будет казаться, что Флоримон в этой могиле не успокоится и начнёт в самом деле привидением по замку гулять…
Нет, лучше вырыть ему могилу где‑нибудь на окраине поместья маркизов де Баррас.
– Теперь, княжна, это уже ваше поместье, – кажется, пришла в себя Агриппина.
– Зачем же на окраине? – наконец обрёл голос и воспрявший духом Эмиль. – Мы можем похоронить мосье Флоримона в том же склепе, где лежит его отец, маркиз Антуан. Приедем на той самой закрытой повозке, на какой молодой маркиз возил свою контрабанду, никто ничего и не заподозрит. Вдова‑то всё ещё в трауре…
Он сделал паузу, видимо, соображая, что же это была за контрабанда и если она существовала, то куда делась?
А Соня мысленно похвалила себя за то, что она открывала ход в подземелье, когда Эмиля рядом не было. И закрывала тоже. Всё‑таки пора ей привыкнуть думать не только о том, что в сей момент находится перед глазами и под ногами, надо уметь смотреть вперед и просчитывать все возможности, а иначе потом будешь кусать локти, не в состоянии случившегося исправить. Чего далеко за примерами ходить? Вот совсем недавно…
– Купим цветов, побольше, завалим ими всю карету – никто не усомнится, что вдова, – Эмиль красноречиво посмотрел на Агриппину, – горюет и чтит память мужа. – У нас есть деньги на цветы?
Он обращался к княжне, признавая ее за хозяйку.
Агриппина, что ни говори, воспринималась им всего лишь женщиной, у которой он был первым и единственным мужчиной. По крайней мере, пока. Причем после его «работы» над нею девушку должны были продать куда‑то в Европу, где она стала бы ублажать какого‑нибудь богатого вельможу, а то и не одного…
Собственно, Эмиль ничего подобного вслух не высказывал, но Соня отчего‑то понимала его отношение к Агриппине именно так. На месте своей бывшей крепостной она отправила бы его куда подальше, чтобы никогда больше не видеть, но Агриппина…
Что ни говори, она другой крови. У неё это, можно сказать, вековой инстинкт: прощать своего мучителя, считая, что его присутствие угодно богу. Не в смысле награды, а в наказание. Мало ли как это объясняют себе обиженные и угнетаемые…
Если уж на то пошло, Эмиля можно было сравнить с ювелиром, в руки которого попал неограненный драгоценный – или полудрагоценный – камень, которому он путем огранки был должен придать соответствующий блеск. Многократно увеличив при этом стоимость камня…
Выходит, в глубине души Эмиль относился без особого почтения к женщинам, которых превращал в покорных рабынь и умелых любовниц. Агриппине ещё повезло. Не будь рядом Софьи, вряд ли она так легко отделалась бы. На стене в той комнате, где с нею занимался Эмиль, висел устрашающего вида хлыст.
