Шишков хлопнул в ладоши, после чего дверь отворилась и в комнату вошёл лакей, несущий поднос с неким круглым предметом, покрытом салфеткой. Торжественно поставив поднос на стол, лакей удалился.
— Фокус! — заявил министр внутренних дел, нервным движением смахивая салфетку. На подносе красовалась голова человека.
— Что это? Или, вернее, кто это?
— Не узнаете? — удивился Палетика.
— Погодите… это ведь..
— Голландский посланник, дорогой друг. Правильно говорить Нидерландов, но если дело в их землях пойдёт и дальше так как идёт, кроме Голландии решительно ничего не останется… а ты молодец, Саша, даже не моргнул.
— Геккерн.
— Он самый.
— Думаете удивить меня отрезанной головой? Но я не первый день в высшем обществе.
— Хм. Действительно.
— Кто же так ловко отделил её от тела?
— Кто совершил этот подвиг, ты хочешь узнать? Понятное дело — герой. Это их занятие. — Дашков взглядом попросил у Крылова разрешения закурить. Тот отрицательно качнул головой.
— Минутой ранее, Чу, ты произвёл в герои меня, из чего я заключаю две вещи. Во-первых, слово это тебе неприятно, поскольку недоступно, во-вторых, мне предлагается роль убийцы ещё и барона? Не слишком ли много для скромного литератора? И почему я?
— Не только вы, дорогой друг, — мягко заметил Палетика, — но ваша роль, безусловно, главная. Именно вы раскрыли заговор.
— Моё любимое занятие.
— Не без помощи друзей, разумеется.
— Ещё бы! У Ахилла был Патрокл, у Александра Великого был Гефестион, да что далеко ходить? У государя императора был и есть Бенкендорф! Мне кажется, что если кому и раскрывать заговоры, то нашему дражайшему шефу жандармов. Не находите?
— Вы правы, дорогой друг. Однако, рискну показаться дотошным, у вас друзей куда больше.
— Ого! Значит я победитель!
— Да хватит юродствовать, Сверчок! — Блудов с досады хлопнул ладонью по столу слишком сильно, так что самому стало больно. — Времени нет, а он кривляется словно мальчишка. — пояснил он в ответ на укоризненые взгляды товарищей.
— Император ранен и в беспамятстве, но доктора ручаются, что он очнется, и весьма скоро. — Жуковский вновь взял слово. — Очнувшись, наш государь потребует немедленно доклада и отчёта. Но что же он узнает? Что некий негодяй, гнусный злодей и мерзавец стрелял в него посреди Петербурга? Что в городе разгром, власти (тут он бросил быстрый взгляд на Блудова) упустили контроль над ситуацией, что англичанам устроили Варфоломеевский день и мы в шаге от войны с Англией? Последствия трудно себе представить, но легко вообразить. Государь — рыцарь, и как рыцарь он обнажит меч.
— А головы полетят с плеч. Ну и что? Разве не так и должно быть?
— Разве не долг наш не допустить страданий невиновных? — произнёс вдруг Уваров. — Не мы ли мечтали вести народ к просвещению, к воспитанию поколений, к достижению гармонии среди людей? К чему тогда всё наше прекраснодушие, если сейчас мы бросим ситуацию на самотёк? Война есть наихудшее из зол. Она разоряет, она убивает. Вносит смуту в умы. Вспомните скольких товарищей мы потеряли из-за антихриста на полях сражений. Но это ещё половина беды. Чего я никогда не смогу простить корсиканцу, так это тех, чьи умы были смущены, отравлены, тех кого мы потеряли после.
Пушкин почувствовал, что закипает. Уваров намекал о тех членах их бывшего общества, которые примкнули к декабристам, и которых хладнокровно судили некоторые из здесь присутствующих, что входили в назначенный суд.
— Ситуация повторилась, — продолжал министр народного просвещения, — только сейчас все вышло ещё хуже. Змея ещё вчера казалась раздавленной, но подросли змееныши.
— На счастье, Бог хранит Россию, — подхватил Жуковский, — и ничего у них не вышло. Мы победили.
— Мы? — вопросительно изогнул бровь Пушкин.
— Мы, Сверчок, мы. Защитники Отечества. Так вышло, что мы пропустили удар, выпад. Это верно. Виной тому природное миролюбие наше и доверчивость. Но мы же и парировали его! Заговор обезглавлен.
— Это все очень мило, но мне кажется, вы дружно забываете с кем говорите. — улыбнулся Пушкин.
— Ничуть, — возразил Жуковский, — но информированность твоя неполная, знания обрывочны. У нас, впрочем, тоже. Вот мы и собрались здесь для достижения ясности.
«И для того, чтобы решить какую версию скормить императору. — подумал Пушкин. — А я подхожу идеально как „спаситель“. Спасение государя плавно переходит в спасение сановников государя от государя. Ловко задумано».
— Ты должно быть считаешь, что нам здесь свои чины с регалиями жаль, раз осерчает император? — Шишков укоризнено покачал головой.
— Так расскажите уже, что ходите кругом да около?
— Изволь. Поведаю как вижу, а вы все поправьте меня, если где допущу неточность. — Жуковский выдохнул, сосредоточился и начал рассказ:
— В любом поколении встречаются люди нетерпеливые, пылкие. Сила их жизни велика, а огонь сердец ярок. Так было, есть и будет…
