Пушкин сохранял внешнее спокойствие. Из уважения к Василию Андреевичу он не перебивал, не вставлял комментарии, не шутил, слушал молча и сосредоточенно, но с каждой минутой понимал все больше, что это последнее уважение которое он может испытывать к данному человеку.
— И вот они вскружили себе головы, — вещал Жуковский, — решили, что наш мир прогнил, делая поспешные ложные выводы из частных случаев, рисуя нарочито мрачные картины настоящего, оправдывая тем свои желания идти наперекор существующему порядку вещей. Рисуя чудовищно апокалиптичные картины воображаемого будущего, лишённого всякой надежды, оправдывая тем свои замыслы…
«Что вы сейчас и делаете» — подумал Пушкин.
— … радикализм нередко представляется удачным решением, особенно в среде молодых людей, нам ли не знать этого? Но энергичность молодости объяснима. Тем менее можно простить негодяев использующих благородные, пусть заблуждающиеся души, в своих личных и совершенно неблагородных целях!
— Подумать только! — Пушкин все-таки не выдержал. — Вместо того, чтобы сгладить остроту порывов юного благородства, поделиться знанием и опытом, взять на себя роль мудрых наставников, находятся люди направляющие сии порывы в угоду своим низменным целям!
— Именно так, Сверчок. Во всяком времени свои преимущества. С годами человек обретает дар более чётко формулировать мысли, наращивает силу своей речи, усиливает способность внушения.
— Был бы признателен тебе, Старушка, если бы ты воспользовался этим даром немедленно. Прочих тоже касается. Могу помочь. Скажите прямо, Гидра — это вы?
Хор возмущённых голосов был ответом. Только Крылов продолжал тепло и снисходительно улыбаться, оглядывая собравшуюся публику.
— Нет, Саша, — произнёс он негромко, но все замолчали, — тебе желают объяснить как раз обратное. Что Гидра — не они. Не мы. Напротив — здесь собрались только противники оной. Но вы непонимаете друг друга. Тебе, Сверчок (я совершенно не против прозвища Гаргантюа, оно превосходно) надо понять одну вещь, которую Василий никак не может выложить без затянувшейся подготовки. Гидра — не мы. Но она наше творение. Недоработка. Джинн, восставший против хозяина. Голем, вообразивший, что обрёл разум. Раскольники.
— Староверы? — опешил Пушкин.
— Да нет, — усмехнулся Крылов, — нововеры. Отколовшиеся от учения. Вобравшие в себя слишком горячих голов. Приходится остужать.
— И это голова голландского посланника…
— Голова Прометея, руководителя Гидры.
И так проникновенно баснописец посмотрел в глаза Пушкина, что тот понял — лучше не возражать. Сказали — он, значит он.
Они договорились по существу, но разошлись в деталях.
— Нет, это совершенно невозможно. Как вы сами себе представляете подобное? Заколоть, застрелить, даже отравление ещё куда ни шло, но голову зачем мне отрезать? Я не казак, не турок.
— Бились на саблях, вот и отсек её супостату. Звучит напыщенно немного, но…
— Напыщенно? Да это фантасмагория. Издевка. Ладно бы надо мною, переживу, но если видеть целью правдоподобность, то для кого сие годится?
— Твоя правда, Сверчок. Перебор. Обдумать надобно.
— Думайте.
При всей своей любви к разного рода шуткам, Пушкин терпеть не мог выставляться посмешищем. Тонкая грань разделявшая «прилично» от «неприлично» здесь казалась нарушенной и поэт негодовал. Что ему оставалось? Он находился в том отвратительном положении, в котором откровенную ложь вынуждают изображать правдой.
«Меня заманивают словно осла морковкой. Главная роль. Спасение Государя и Отечества. Да ведь морковка та с гнильцой. И отказаться нет возможности. Голова барона как прямой намёк. Слишком крупная ставка, не до сантиментов. Кнут не может быть меньше пряника».
Что же ему предлагалось?
Во-первых, юный Дантес прибыл в Россию с целью убийства государя императора. Министру внутренних дел это стало известно, о чем он сообщил Пушкину вечером перед дуэлью, с просьбой постараться вывести Дантеса из строя. Действовать через Бенкендорфа не было времени, да и зачем, если министр стоит на страже? Дело выглядело столь щекотливым, чтобы не сказать больше, что Блудов лично, по старой памяти и никого не ставя в известность, отправился к поэту. Таким образом, планируемое нарушение закона превратилось в действие государственной важности.
Во-вторых, Александр спас государя ещё раз на Дворцовой набережной, физически то сделал его крепостной, но ведь это одно что барин.
