— Да плевать мне на и армию Красную и на немецкую тоже плевать, — злобно прорычал выведенный из себя Штерн. — Для меня своя рубашка ближе к телу, понял? За окончанием войны я буду из-за океана наблюдать, богатенький и веселый! А кто победит, большевики или фашисты, мне так глубоко безразлично, что и объяснить затрудняюсь как.
Носов развел руками.
— Видать, ты еще большая подлюга, чем кажешься, — сказал он, кривя в ухмылке губы. — А про золото забудь и мечтать, корешок! Не найдешь ты его в Тамбове! И фотокарточки Анькины обе выброси. Они тебе не помогут. Я же говорил, что пожар купцовские дома пожег…
— Да и хрен с ними, — справившись с приступом злобы, заставил себя улыбнуться Штерн. — Там никогда и не было золота скопцов, понял?
— Как это не было? — изумился Васька.
— Вот так! — подмигнул ему Штерн загадочно. — Клад спрятан здесь, на руднике, и сегодня мы заберем его!
— Нет, теперь ты точняк брешешь? — усомнился Васька. — Так я тебе и поверил. Еще скажи, что я в эту дыру по твоему велению приехал, и тогда я точно в момент подохну — от смеха!
— Что ж, посмейся… Смех продлевает жизнь. Только ты здесь действительно по моему велению и по моему хотению!
— Да иди ты! — Носов замолчал и напрягся.
— Вспомни вора, который обчистил тебя в вагоне поезда, — улыбнулся Штерн, видя вытянутое лицо собеседника.
— «Артист» с Фомой Бортко, падлы, — прорычал Васька, краснея.
— Ловко получилось, да? — пояснил Штерн охотно. — Фома — секретный сотрудник ОГПУ и разрабатывал воровские банды в Тамбове. По моему заданию он развел и тебя, как малолетнего засранца.
— Значит, по твоей указке он поселил меня сюда, под присмотр своего дядюшки?
— Совершенно верно, только они даже не родственники. Староста тоже сотрудник ОГПУ в прошлом. Вот потому я, когда сменил место службы, поменял над тобою и надсмотрщика!
— А почему ты не сдал старосту немцам? — спросил Носов. — Если ты сменил за мной присматривающего, то староста…
— Он не мешал мне и не представлял для тебя хоть какую-то угрозу, — усмехнулся Штерн. — Откройся вдруг прошлое Матвея, то ему не сносить головы и так, сам понимаешь. Вот тебя, дурня, потому-то партизаны и не трогали, понял? Убей они тебя и других полицаев, тогда и старосту нельзя было бы оставлять в живых — Бортко заинтересовалось бы гестапо, что для него равносильно смерти! А он для них — глаза и уши в поселке!
— Тогда ты приставил ко мне этого, как его?
— Фридриха Бергера. А что, хороший малый и верный пес! Еще до войны, в 1940 году, я помог ему беспрепятственно переехать из Риги в Германию! Чуть позже снова спас его, отмазав от фронта и «прилепив» к твоей паскудной роже.
Несколько минут Васька молчал, пытаясь уразуметь услышанное. В голове царил хаос, и ничего путного выудить из нее не удавалось.
— Ну и дела, — выдохнул он и опрокинул в себя стакан спасительного самогона, который держал в руке во время разговора.
Он хотел что-то еще добавить к сказанному, но в избу вошла Альбина Воеводина. Увидев её, Васька как с цепи сорвался.
— Ага, вот и стервоза пожаловала! — воскликнул он злобно и всплеснул руками. — Ну, конечно, как же мы без такой сучки в нашей задушевной беседе?
Штерн устремил на него жесткий взгляд и сжал кулаки:
— Не смей обзывать мою супругу, ублюдок! Еще одно оскорбление — и клад я пойду забирать уже без тебя, понял?
Застрелив штандартенфюрера, обер-лейтенант Ганс Курт перетащил тело к машине, усадил его на пассажирское сиденье, закурил и задумался.
Ганс представил себя охотником, шагающим по прерии в Америке. Сухая трава шуршит под ногами, руки сжимают ружье. Погода отличная, воздух чист, настроение приподнятое, и он напевает веселую песенку, блаженствуя. Война — нечто далекое и призрачное. Америка, защищенная от воюющего континента двумя океанами, выглядит островом благоденствия. Он идет по американской земле, поглощенный возвышенными чувствами и совсем не думает ни о войне, ни даже об охоте. Ружье в руках — это еще не аргумент, обязывающий его подстрелить какого-нибудь зверя. Хватит, настрелялся и навоевался! Денег, которые он вывез из России, хватит на десять жизней как ему, так и его потомкам.
Курт вздохнул. Он вспомнил свою любимую жену Гертруду, детей — и волна умиления пробежала по телу. Его больше не заботит судьба рейха, его не печалит судьба Германии.
С трудом отказавшись от воспоминаний, он поднес к глазам бинокль и посмотрел на рудник. Полицаи, переодетые в партизан, терпеливо дожидаются сигнала, притаившись на позициях. Курт их видел как на ладони. Затем он перевел взгляд на дом полицая Родионова.
— Тьфу, черт! — выругался вдруг немец и даже сплюнул с досады.
