“Что с зарплатой у вас?” — спрашиваю. “Ничего, — отвечает, — то есть все хорошо. Все закрыли”. — “Как закрыли? — интересуюсь. — Все закрыли?” — “Да, — отвечает, — все”. — “Не понял, — говорю, — у вас же, я помню, задолженность чуть ли не за семь месяцев”. — “Так я за все семь месяцев и закрыл”. Я говорю: “Подождите, хоть расскажите, как вы закрыли?” — “Да нормально закрыл, не волнуйтесь”. — “Я не волнуюсь. Мне просто интересно, может, другим ваш опыт использовать”. — “Ничего особо интересного там нет. Просто разобрался с вопросом. Главное — коллектив доволен”. — “Ну, скажите, как?” — “Да я им акции отдал, и все”.
“Какие акции вы им отдали?” — спрашиваю. “У меня были акции. Я их отдал им. Все, ни у кого нет вопросов”. И чувствую, что жался он, не хотел рассказывать не оттого, что акции компании отдал, а как бы надурил народ, всучил какие-то бумаги и я его за это сейчас могу наказать. “У меня есть вопросы, — говорю. — Какие конкретно акции вы им отдали?” — “Ну, у меня были акции энергосистемы”. — “Ваши, что ли?” — “Мои”. — “Амурэнерго”?, — “Да”. — “Вы их отдали?” — “Отдал”. — “Не понял. А скажите, они, вообще, кому принадлежат?” — “Кому принадлежат? На балансе были у меня акции. Я их и отдал”. — “И уже все завершили, все оформили?” — “Да, все оформил”.
— Я готов был его растерзать, — вспоминает Чубайс, — разорвать на части, разделить на атомы. Но, чтобы сделать это обоснованно, со знанием дела, с перечислением всех совершенных им смертных грехов, я стал погружаться в проблему и обнаружил просто ослепившую меня вещь. Директор ничего не нарушил. Ну ровным счетом ничего. Потому что тогда не было никаких нормативных актов, никаких корпоративных документов, ничего, что как-то ограничивало, хоть в чем-то, полномочия гендиректора.
— Понимал ли он смысл и последствия своих действий?
— Уверен, что нет. Он понимал другое: люди требуют зарплату, Чубайс на него тоже наезжает. Вот он и отдал акции. Решил проблему. По какой цене? По балансовой, по какой же еще? Это же десять лет назад происходило. Не было ни котировок, ни цены рыночной. Были какие-то бумаги на балансе.
— А что было потом?
— Ничего не было. Сделать уже ничего было нельзя — сделка была закрыта, назад не отыграть.
— А рабочие были довольны?
— Да, тогда были довольны.
— Это странно, потому что они еще меньше гендиректора должны были понимать смысл этих бумаг, которые им выдали вместо зарплаты.
— Там другие мотивы. Рабочие помнят, что во время приватизации кому-то что-то раздавали, а кому-то недодали. А теперь вот отдают, и это хорошо.
— А может, за работягами или директором бизнес какой-то стоял, чтобы скупить блок-пакет или в компанию войти?
— Кому нужны были дальневосточные компании, тем более в то время? Они все были в долгах, плюс все тарифы регулируются, большого пакета не соберешь, а если соберешь, что будешь с ним делать? Это ведь скупать могли те, кто понимал в вопросе. А кто понимал, точно не стал бы там ничего покупать. Напоминаю — девяносто восьмой год шел, и акции были не РАО “ЕЭС”, а какой-то ее далекой дочки. Полная незащищенность активов. Делай с ними что хочешь и ничего не нарушишь.
— Даже странно, что, пока вы нормы, барьеры и правила вырабатывали, никто из генеральных сам у себя станцию не украл таким образом.
— Легко могли это сделать, без труда, — комментирует Чубайс. — Но не сделал никто. Почему? Ответ иррациональный. Потому что энергетики, особенно генералы, — это каста. Там очень сильны понятийные правила: что можно, чего нельзя. Нельзя компанию у себя украсть. Так у энергетиков не принято. Они — про выработку электроэнергии, а не про “станцию себе утащить”. Я и с Боганом справился в первую очередь потому, что он нарушил фундаментальные понятия: нельзя энергосистему страны растаскивать на областные куски. Они, может, в душе все этого хотели, но понимали, что нельзя, и не делали, а Боган взял да потащил одеяло на себя.
В их восприятии эта ситуация должна была отразиться чем-то вроде: и правильно его Чубайс снес...
