Варенников, сам того, скорее всего, не понимая, заметил главное. Независимо от занимаемой должности и степени публичной активности, Чубайс оставался и остается главным авторитетом и моральным лидером правого крыла российской политики. Это знают и признают все сторонники СПС и правых вообще, хотя им-то отставной генерал никаких писем не писал. Они ориентируются на то, что говорит Чубайс, на то, что он делает или не делает. И эта политическая харизма держится на том, что его сторонники, не всегда, может быть, соглашаясь с тем, что он делает, не сомневаются ни минуты в том, что Чубайс сам твердо верит в то, что делает. Когда он влезает в дела, в которые мог бы не влезать, которые никак не касаются его ни по основной работе, ни по партийной линии (в том смысле, что некоторые базовые заявления и формулировки должны исходить именно от избранных лидеров, а не от рядовых членов или даже тех, кто входит в руководящие тройки).
Такое явное неформальное политическое лидерство Чубайса составляет немалую проблему для лидеров действующих, для Немцова, когда он еще не приостанавливал своего членства в СПС, для Никиты Белых, которые должны были, но так и не смогли взять управление настроением в партии на себя.
Простой лобовой вопрос Чубайсу:
— Ваши политические взгляды известны, ваша роль на правом крыле — тоже. Как можно совмещать госслужбу и не активность даже, а просто правые позиции и взгляды в вашем положении? Что-то вы непременно должны были потерять или от чего-то отказаться: от службы или от взглядов. Госслужба, хоть и в корпорации, неизбежно накладывает ограничения на политику. Политические убеждения не могут не вступать в противоречия, хотя бы время от времени, с тем, что делает нанявшее вас правительство. Как это совмещается?
— Это не проблема, а колоссальная удача, просто сверхъестественное везение, — твердо отвечает Чубайс. — То, что я делаю в РАО, не просто соответствует моим идеологическим установкам. Все, что я здесь делаю, из их существа и произрастает. Все, что сделано здесь, можно описать в трех словах: рынок, частная собственность. Никакого противоречия с нашими фундаментальными ценностями. Да я и пришел сюда в значительной степени потому, что во время работы в правительстве “крепкие хозяйственники” постоянно твердили: “Вот вы тут, чикагские монетаристы, в коротких штанишках, расселись по кабинетам, а что такое забой, понятия не имеете. Вас туда поставь — и быстро вся ваша дурь выветрится”. И здесь, в энергетике, я столкнулся точно с таким же подходом, только возведенным в квадрат. Мол, где-нибудь в макаронной промышленности вводите рынок. А в энергетике — это абсолютное безумие. Это же технически целостная, неделимая отрасль, да к тому же еще и жизнеобеспечивающая. Так что мне здесь мои взгляды не мешали, и я не должен был их как-то в себе подавлять... Наоборот.
— Хорошо, с импортом ваших убеждений в хозяйственную работу мы разобрались. А как быть с экспортом? Жизнь требует от политика публичности. Не действий, пусть и самых либеральных, внутри закрытой компании, высказываний “навынос”. Вы — политик. Нужно как-то обозначать свою позицию по разным вопросам, но при этом не забывать, что вы руководитель госкорпорации, госслужащий. Не искрило ли, хотя бы временами?
— Конечно искрило. Но для меня совершенно очевидны мои внутренние приоритеты. Я занимаюсь преобразованием РАО “ЕЭС”. Занимаюсь с удовольствием, с интересом, с восторгом, если хотите. Я считаю этот проект для себя колоссальной удачей, которая выпадает раз в жизни. И эта работа для меня гораздо интереснее, приятнее и важнее, чем публичная активность. А в публичную сферу я выходил не тогда, когда этого мне хотелось, а тогда, когда невозможно не выйти. В случае с арестом Ходорковского, например.
