Андрей Трапезников так описывает события октября 2003 года. Ему позвонили телевизионщики и сказали, что вот сейчас проходит экстренное заседание бюро Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП), которое решает вопрос об отношении к этому событию. Какие будут комментарии у вашего шефа и куда за ними подъезжать. Сразу стало понятно, что, о чем бы ни говорили на бюро, ситуация в том или ином виде выйдет в публичную сферу. Андрей связался с охраной Чубайса, и ему сказали, что, да, сейчас подъезжаем к “Балчугу”, где все собираются. Подъехавший Трапезников застал там Владимира Потанина, Василия Шахновского, Олега Киселева, Каху Бендукидзе, Аркадия Ивановича Вольского и ряд других членов бюро РСПП. С отсутствующими бизнесменами созванивались, выясняя позицию и готовность поставить подпись под заявлением. Отказов как будто не было. Трапезников зашел, как раз когда Чубайс что-то писал в своем ноутбуке. Почему текст оказался именно у Чубайса? Потому что он его писал, пока шло обсуждение. Он понимал, что любой разговор должен заканчиваться делом, в данном случае — публичным заявлением, и готовил его, чтобы не терять времени. Увидев Андрея, Чубайс бросил: “Как раз вовремя, посмотри текст заявления”. Андрей посмотрел, сделал пару незначительных редакторских замечаний и сказал, что в холле гостиницы собралось много прессы и надо к ней выходить.
“Аркадий Иванович, вам, наверное, следует это сделать”, — обратился он к Вольскому как к председателю РСПП. “Ну чего я пойду? Я старик уже”, — стал полушутя отнекиваться Вольский.
У остальных членов бюро тоже нашлись веские причины отказаться от общения с прессой. Кто-то был одет не по протоколу, кто-то оказался морально не готов к публичному выступлению, кто-то вообще оказался грузином, уверенным в своей нетелегеничности. “Лучше пусть Анатолий Борисович”, — сказал один из присутствующих, и все посмотрели на Чубайса. “При чем здесь Чубайс? — пробовал возразить Трапезников. — Он же на госслужбе, а здесь бизнес обсуждает действия государства”.
В результате Чубайс со словами: “Спасибо, друзья, я всегда знал, что вы не оставите меня в беде”, — вышел к журналистам озвучивать позицию бизнес-сообществ а.
Позиция была жесткой и по форме — коллективной. Но ассоциировалась она в первую очередь именно с Чубайсом. И понятно почему. На “Эхе” в тот день ни один ньюсмейкер так и не захотел прокомментировать случившееся.
“Факт, что ни одного комментария для печати (или не для печати) ни у одного бизнесмена в день ареста Михаила Ходорковского получить не удалось ни до решения суда об аресте, ни после. На этот раз за всех отвечал Анатолий Чубайс. Остальные молчали”*.
Из этого эпизода может возникнуть ощущение, что Чубайса практически против его воли вынудили взять на себя роль выразителя мнения бизнес-сообщества. Как утверждает Леонид Гозман, Чубайс не только сознательно принял на себя эту роль, но и вполне был готов к ней. Никто ведь не вынуждал его в тот же день пойти на эфир к Николаю Сванидзе в его передачу “Зеркало” и выступить с весьма жесткими оценками в адрес власти по поводу того, что произошло с Ходорковским. И он хорошо понимал, какую цену за это придется заплатить — испорченные отношения с властью, возможный провал на выборах в Думу.
На съезде РСПП, последовавшем вскоре после ареста Ходорковского, о нем не было произнесено ни слова.
А ведь один мудрый и опытный государственный деятель еще осенью 1998 года настоятельно рекомендовал начинающему главе РАО “ЕЭС” воздержаться от публичной политической активности. Совет последовал после того, как Чубайс достаточно резко (умеет ли он иначе?) прокомментировал идею первого вице-премьера Юрия Маслюкова, предложившего отменить хождение доллара на территории РФ. А совет поступил от шефа Маслюкова, а заодно и Чубайса, — от премьера Евгения Примакова.
У Примакова были и более существенные требования к Чубайсу. Он с подачи Маслюкова считал, что для промышленности нужны льготные тарифы. Когда об этом только заговорили, тут же появился видный аграрий Геннадий Кулик с идеей льготных тарифов для теплиц. Кулик никаких специальных тарифов не получил.
В числе первых запросов от Зюганова было увольнение Чубайса. И Примаков, если бы уперся, мог бы эту проблему решить, что его политически укрепило бы. Но Примаков на это не пошел и вообще ни разу не поддержал требований об отставке Чубайса, что могло показаться странным, но только на первый взгляд. Примаков — безусловный сторонник порядка и сильной руки. Он давно узнал в Чубайсе человека, который может навести порядок. Что же касается политических расхождений, то, во-первых, был совет снизить публичность. А во-вторых, Евгений Максимович, похоже, считал, что настоящей сильной руке можно простить некоторые политические закидоны.
