– Но что скажут предки, предсказавшие появление пироги с крыльями чайки? – спросил отец Умеющего Видеть в Ночи – анъяди Макамук.
– Да, ханкунайе, скажи, что, если чужаки – дети Акана? Посмотрите на их тотем – Орёл с двумя головами. Такого нет в небе над землёй киксади! Это знак бога чужаков. Нельзя гневить бога, даже если он чужой бог! – тут же поддержал Макамука Латуш. Он был доволен тем, что нашёлся человек, который не побоялся возразить вспыльчивому и самонадеянному Аннацуку.
– Чужаки – не дети Акана! – возразил молодой вождь. – Их бог не так силён, если он разрешил своим сыновьям погибнуть в море. Чужаки – вовсе не дети бога. Они умирают, как обычный калгу, и верещат при этом, словно мальчишка, впервые поранившийся о камень. Скажи, Умеющий Видеть в Ночи.
Разведчик подтвердил:
– Аннацух верно говорит. Когда каноэ чужаков перевернулось, они завыли, как женщины у погребального костра… Они – не дети Акана!
– Братья, вы слышали, что сказал воин? Надо убить чужаков! Так завещали нам предки! – голос Аннацука зазвенел спущенной тетивой боевого лука.
– Убьём их!
– Смерть чужакам!
– Пусть у столба пыток женщины и дети киксади посмотрят, какая кровь у чужаков! – раздалось несколько голосов в его поддержку. Среди молодых воинов у Аннацука было немало сторонников.
– Тише, тише, воины! – поднялся Латуш. – Киксади не знают, кто эти чужаки! Нам неизвестна их сила! Да, шедшие на лодке умерли, как калгу. Но, может, они и есть калгу тех, кто плывёт на крылатой пироге? Тех, кто умеет управлять громами, о которых сказал Умеющий Видеть в Ночи… Может, завтра чужаки-анъяди явятся сюда вместе с громами и киксади пожалеют о поспешном решении…
– Это слова женщины, а не воина! – вскинулся Аннацук, но тут же осёкся.
Это было оскорблением.
Латуш положил руку на рукоять чиханата – двустороннего боевого кинжала, по обычаю висевшего у него на груди в расшитых кожаных ножнах. Он мог ударить наглеца, оскорбившего его честь в его доме. Но он был опытным вождём и поэтому пересилил себя – не годится анъяди целого куана поддаваться на дерзкие слова. Латуш сказал ровным голосом, так, как обращаются к неразумным детям:
– Аннацук! Будешь говорить плохие слова, зубы выпадут.
Старейшины закивали головами и выдохнули:
– Хуг! – в знак того, что так оно и случится.
Аннацук не успокоился.
– Клянусь, я убью каждого чужака, кто ступит на землю киксади! – он клятвенно поднял правую руку с открытой ладонью.
Но и на эти слова молодого вождя нашёл что сказать мудрый Латуш:
– Не клянись! Заклятие убивает того, к кому оно обращено, но оно же возвращается к тому, кто его говорит, – он сделал паузу и произнёс главное, что давно хотел сказать: – Хватит твоих слов, Аннацук! Сейчас не война.
Это было правдой: в селение не прибегал вестник войны – гонец, украшенный белым орлиным пером. А пока этого не случилось, вся власть – в руках Латуша.
– Хуг! – подтвердили старейшины.
Аннацук клацнул зубами, но не посмел больше ничего сказать, уселся на место.
– Скажи, что делать, анъяди? Киксади ждут твоего слова! – взоры соплеменников обратились к Латушу.
– Слушайте, люди киксади! Я, Латуш, говорю своё слово.
В бараборе снова стало слышно, как дождь барабанит по крыше.
Латуш давно уже был вождём куана. Он знал, что слова вождя не должны обгонять его мысли. Подождав, пока внимание соплеменников накалится, как наконечник стрелы, брошенной в огонь, сказал медленно и со значением:
– Чужакам, которых принесли Умеющий Видеть в Ночи и его воины, надо оставить жизнь. Пусть наши женщины ухаживают за ними. Пусть дадут целебный настой, возвращающий память. Когда глаза неба высохнут, Латуш наденет одежды мира и поплывёт на каноэ к крылатой пироге чужаков…
Возгласы удивления и восхищенья были ответом на его слова. Это был храбрый поступок. Этот поступок мог быть оценён соплеменниками гораздо выше, чем боевые подвиги Аннацука.
Латуш жестом восстановил тишину и продолжал:
– Латуш проведёт пирогу чужаков в залив Большой волны мимо каменных зубов. Киксади отдадут чужакам то, что принадлежит им, – тела мёртвых и тех, кто остался жить. Киксади скажут, что не хотят больше видеть чужаков. Пусть они плывут на своей крылатой пироге, куда плыли. А киксади будут жить, как завещали им предки. Я всё сказал…
– Ты всё сказал. Мы услышали твои слова, анъяди! – стройным эхом отозвались те, кто был в бараборе.
Все, кроме Аннацука, который не любил изменять своим решениям.
Ухнула пушка, послав в сторону берега холостой заряд, откатилась и замерла. С гортанным криком взмыли ввысь чайки, сидящие на реях.
Прапорщик Чоглоков, исполняющий на пакетботе обязанности начальника артиллерии, крикнул:
– Слу-у-ушай!
Все и так затаили дыхание, ждали: не громыхнёт ли с берега медный единорог – пушечка, что была у Дементьева.
Ответного выстрела не последовало.
Чоглоков скомандовал:
– Заряжай! Пли! – и пушка выстрелила ещё раз.
И снова на палубе воцарилась тишина, перебиваемая криками испуганных чаек и свистом ветра в такелаже.