Мойша Бриль махал киркой, и мелкие осколки разлетались вокруг него, усыпая снег равномерным кругом. Не поднимая головы, он обречено дробил большой камень, стараясь придать ему овальную форму.
Мойша выпрямился, чтобы оглядеть результаты своего труда, и в это мгновение почувствовал жесткий тычок.
— Что, жидовская морда, отдыхать собрался? — рядом, оскалившись, выросла фигура Щерба, — сегодня с тебя полторы нормы, понял сука?... Гвоздь передал, что если не сделаешь — тебе хана!
Не собираясь слышать возражений, гонец вихляющей походкой поперся к другим каторжанам...
Растерянный Мойша стоял в центре серого от осколков круга, и только белесые следы от ступней Щербы слегка портили строгую геометрию...
Весьма немаловажное лицо — нарядчик, по кличке Гвоздь, через «придурков»[3] за каких то полчаса распределил работы, переложив трудовые нормы своих дружков, на плечи безропотных зеков. У Гвоздя уже свербило с утра, где-то в области подмышек. Он знал что Крест — его вечный враг, — под которым он прогибался долгие годы, поддался в бега. Хорошее место пустым не бывает, и свой шанс нарядчик упускать не собирался...
Шконка[4] Креста была отгорожена от других одним единственным на весь барак полосатым одеялом, подчеркивая ранг ее бывшего хозяина. И хотя до бетонного пола от окна громоздился сталагмит из талой воды, это почетное место Крест не менял никогда...
Гвоздь подошел и резко рванул ненавистный полог. Намереваясь занять законное место, он прыгнул через шконку, но вдруг почувствовал, как земляной пол ушел из под ног. В глазах неприятно брызнуло электрическим светом, и основание сталагмита резко надвинулось на его глаза. Веки инстинктивно захлопнулись...
Откуда-то сверху на повергнутого Гвоздя водопадом упал голос:
— Куда торопишься?
Разлепив быстро заплывающий глаз, Гвоздь увидел ноги обутые в грубую кирзу. Над сапогами и черными ватными брюками громоздился рваный бушлат, из которого торчало небритое лицо Егора Копейкина.
— Тю, Червонец, а я то думал? — Гвоздь с трудом перевел костлявое тело в вертикальное положение. — Чай, Креста и в живых то нет?! Пора бы и власть сменить!
— Покуда не ясно, что с Крестом — место никто не займет! Потом сходняком порешим, кому править...
— А это ты видел! — Гвоздь похабно махнул пятерней между своих ног.
Пригнув спину, он решительно растопырил пальцы и попер, словно бык, на Копейкина. Невероятно быстро пространство вокруг противоборствующих расширилось, и две черных тени медленно закружили по кругу...
Нарядчик с криком ринулся на своего врага и резким отточенным движением выбросил правую руку вперед. Увесистый гвоздь блеснул жалом...
Мойша услышал неприятный хруст и звон выпавшей на бетон железяки. После непродолжительной борьбы металлическое жало перекочевало к новому владельцу, а затем с размаху вошло в тускнеющий глаз соперника. Нарядчик выгнулся и засучил ногами...
С последним ударом Копейкина пространство круга, в центре которого валялось издыхающее тело, стало резко расширяться.
— Ну, кто еще хочет припасть на шконку? — цепкий тяжелый взгляд заскользил по молчаливому ряду.
Место побоища стало редеть...
К утру по бараку тихо и безмолвно удавили еще пятерых...
Вечерело... Мороз крепчал... Солдат лениво пальнул из ракетницы. В тот момент, когда огненный шарик с шипением развалился высоко в небе, из просеки выехали крытые сани. Начальник караула почувствовал, как сердце плавно скатилось и затрепыхало непрерывной дробью в яловых сапогах...
Сани круто развернулись и встали.
Тюха побелел и, вскинув руку, заорал в сторону повозки:
— Здравия желаю!!! Лейтенант Витюхин... направлен для встречи и сопровождения вас в учреждение!
Белочкин оказался крепко сложенным небольшого роста мужичком. В белом добротном полушубке и кожаном картузе уполномоченный напоминал лихих красных командиров с лубочных плакатов времен Гражданской войны.
— Здорово, здорово! — протянув широкую ладонь, Белочкин скупо улыбнулся.
... Витюхин ожидал скорее жестокого разноса и даже ареста, к которому он был готов, увидев на Белочкине расстегнутую кобуру револьвера. На самом же деле грозный уполномоченный оказался добрым увальнем...
Уже в пути лейтенант выложил Белочкину все, что знал и не знал. Солнечный зайчик, пробиваясь сквозь прорехи крытого верха, бессовестным образам скакал по его рыжим вихрам. Тюха смешно отмахивался от него и проникновенно шептал о случившемся...
Тяжелые железные ворота раскрылись, обнажая в открытой пасти хищные ряды колючей проволоки. Полностью обрешеченный центральный проход чернел среди белого снега. То тут, то там свирепо лаяли собаки. Яркой искоркой вспыхнул прожектор, в луче которого в тревожном ожидании застыли фигуры майора Выпина, его политрука и замкомвзвода Евсеева...
Тюха поежился, когда увидел, как стволы пулеметов медленно двинулись и уставились на главный проход. В центре прицелов лейтенант почувствовал себя таким маленьким, что с его толстых промасленных губ тонкой ниткой зависла неуправляемая слюна...
