Распластавшись в глубине выжженной пресной земли, рядовой Георгий Копейкин водил замотанным в тряпку биноклем по позициям немцев. Рядом в плохо вырытом окопчике чумазый Бекшетов тоже пытался рассмотреть недосягаемую точку преобладающей высотки. Впереди лежащие трупы ароматизировали настолько, что сладковатый запашок проникал за воротник.
— Окопались, гниды... С права и слева доты крупняком чешут, а ниже того бугра достать не могут!... Вот как раз в ту дырочку и попрем... Эх, люблю дырочки. — Заканчивая свои умозаключения, рядовой, как обычно, стал клянчить табак у сержанта: — Курнуть бы, гражданин татарин...
С самого начала своего наблюдения бойцы первым делом провели диспозицию на определение вражеского снайпера, о котором минут десять талдычил ротный. Долго водили по краю бруствера изрядно помятой каской, но впередилежащий фронт упорно молчал...
Это ни о чем не говорило и они, на всякий случай, предприняли дополнительные меры предосторожности. Легли среди трупов, которые никто не убирал, затем длинной бечевкой привязали каску и откинули ее в сторону. Убрали все блестящее, не курили, и по возможности, не двигались...
Последнее давалось с трудом... Все четыре часа под палевом зноя они дышали прогорклым месивом чадящего дыма. К тому же малое пространство окопчика, вскоре, заставило онеметь все конечности. О, аллах! Правая нога уже практически не подчинялась сержанту...
Бекшетов свободной рукой уцепился за тесемку и осторожно подтянул нечищеный сапог. Тысячи острых иголок воткнулись в безвольно повисшие мышцы. Тугой волной мурашки прокатились снизу от пятки, и повисшая плеть стала медленно возвращаться к жизни...
Дзи — и - и — нь! Почти одновременно донесся глухой щелчок немецкой винтовки — каска, лежащая в десяти метрах от них, со звоном опрокинулась вниз.
Копейкин осторожно отполз в сторону.
— Ты смотри! — вставив палец в теплое от проникающего удара отверстие, он посмотрел на Бекшетова, — и на хрена она, спрашивается, нужна, гражданин сержант?!
— Тебе может, Егорка и не нужна, а другим, что б мозга не вытекла...
Червонец беззлобно нахлобучил каску на длинный матовый стилет...
— Бисмилляй рахман рахим! — татарин осторожно подтянулся к брустверу.
Напарник истово перекрестился и высунул каску повыше.
Дзи — и - нь! Пуля пробила железо.
Уперевшись кривыми ногами, Бекшетов прицелился и мягко нажал на курок. Ствол дернулся, выпрастывая из себя свинцовую смерть.
— Есть, татарин, сам видел, как дернулся! — Копейкин навалился на бруствер и, вырвав себя из окопчика, заскользил по направлению к немцам.
— Стой! Куды?! — Аслан зажмурил глаза.
Виляя ужом между неимоверно раздувшимися тушами, рядовой пробирался к противнику...
Татарин не стал дожидаться покуда, привлеченная шумом, противная сторона накроет его минометным огнем. Он живо отполз назад, оставляя на земле жирные черные полосы от хлопьев сгоревшей резины...
Прошелестела мина... другая.
Немцы аккуратно шмалили в молоко...
Бояться было некого. Покидая позицию, Бекшетов хитро щурил глаза, ощущая позади себя шумное дыхание и неразборчивую брань...
Копейкин кряхтел, стараясь догнать уползающего сержанта, чертыхался, матерясь от тяжести немецкой винтовки...
Прицел с напяленной сверху пилоткой был самой желанной добычей, но татарин ничем не выдал своего сокровенного желания...
Над Покровкой с утра неожиданно грянул гром, и слепой дождь смешно зашелестел, ниспадая вниз. Но капли так и не успели упасть на расплавленную чугуном землю, испарившись в полуметре от выгоревшей травы...
Зыбкая прохлада, принесенная глупым дождем, быстро прошла, и мирные раскаты перепуганного грома переросли в зловещий грохот и лязг въезжающей в село техники...
Мелькая траками, отдельный 14-й батальон панцерваффе под командованием майора Карла Диптана извивался ленивым питоном по направлению к центральной скульптуре. Головная машина с высунувшимся по пояс немецким танкистом, нещадно коптя, с ходу выкатила на площадь и наехала на постамент. Прокрутившись на месте, танк развалил, олицетворявшую пионерское детство композицию и остановился среди кусков белого гипса и торчащих в разные стороны кривых арматурин.
Ловким привычным движением танкист подтянул свое тело и, свесив ноги в коротких запыленных ботах, забарабанил ими по бронированной башне:
— О, Mein Got, везде одно и тоже! Ничего нового, Ганс... никаких очагов культуры, — смачно сплюнув, Карл спрыгнул на землю, — я думаю местные девушки, как всегда к вечеру перемажутся сажей и дерьмом...
Колона замерла. Со звоном клацнули люки и из серых стальных коробок стали выпрыгивать закоптелые танкисты. Разминая руки и ноги, они с интересом смотрели по сторонам, на бездушные, словно вымершие кривые улочки, обрамленные ветвистым плетнем с одиноко торчащими крынками.
На стук командира высунулась совершенно лысая голова Ганса. Среди бисера мелкого пота велосипедные очки задорно блеснули, неестественно увеличивая бесцветные глаза механика:
