Мне достался угол у дальнего межевика — никто там не хотел топтать глину. Я положил настил, прорезал два «уха», поставил кадку-отстойник, проверил, как держится. Мальчишка прибежал и, сияя, ткнул мне в грудь пальцем: «Дмир — хрэн!» — и тут же шмыгнул прочь. Женщина с густыми бровями в этот день сказала первое длинное — певучее — слово и показала на миску у двери. Наверное, звала на еду. Я услышал только «лем» в конце и улыбнулся. Ели мы молча, задыхаясь не от разговоров, а от горячего.
Под вечер, когда работа сама сказала «довольно», старший подошёл ко мне, провёл ладонью по воздуху, словно сглаживая невидимую морщину, и произнёс одной струной целую фразу. Я не понял её, как музыку без нот, но по ритму уловил — он не прощается, он кладёт день на полку. Я кивнул и, не тратя слов, сделал то же — ладонью по воздуху, от себя в сторону двора: «день — на место».
В ту ночь я впервые почувствовал себя не гостьем леса, а человеком на краю двора. Мне не дали ключей — здесь их нет, — мне дали дело, на которое завтра опять будет спрос. И это, пожалуй, было единственным словом, которое я знал на любом языке.
Утро развернулось не сразу, а как длинная тёплая лента — сперва тонким запахом влажной земли из-под двора, потом ударом ведра о борт бочки, потом мягким шорохом шагов по межам. Воздух был ровный, без ночной остроты; от травы тянуло прохладой, но не ледяной — той самой, июньской, когда роса уже не держится крупными бусинами, а тонко блестит у кромки листа. Молодые побеги на кущах стояли упруго, не «стеклянно», просились в свет. По краю забора распускались крохотные звёздочки полевых цветов — не вчерашние, ещё не выгоревшие, и лист на деревьях был в самом наполненном возрасте: не светлая, майская прозрачность, а плотный зелёный, ещё без пыли и жесткости. Это было то утро, когда дышишь и понимаешь: ранний июнь. Не календарём и не чужим словом — запахом молодой коры, ходом тени, тем, как легко берётся верхний сантиметр почвы, не сбитый в кирпич. До настоящего тепла — месяц с хвостиком, до первых холодных рос — далеко. Значит, у меня есть три, а может, четыре месяца на то, чтобы успеть вырастить своё и понять, чего ждать от этой земли к осени.
Я встал, как встаю всегда: не торопясь, но без раскачки. Под крышей было сухо, в углу — мой рюкзак с незаменимыми здесь предметами: котелок, кружка, нож, блокнот с карандашом, планшет в резиновом чехле и сложенная гармошкой солнечная панель; рядом — мешочки с семенами. Не «на всякий случай», а подобранные заранее — образцы под разные условия, с разной требовательностью к влаге. Я привычно пересчитал их взглядом, нашёл нужный: редис. Его время — сейчас: тёплая земля, день ещё не превратился в «длинную жару», влага на месте. И к тому же редис — честная культура для знакомства: быстро всходит, быстро показывает, где я промахнулся, и даёт урожай до того, как земля успеет устать от меня.
Старший вышел ко двору так же тихо, как солнце входит в окно — будто он был здесь всегда. Мы обменялись короткими кивками: моё «вижу» и его «заметил». На краю огорода меня уже ждал мой угол: полоска земли на тяжёлом месте — то ли бывшая тропа, то ли замятая подходами к бочке. Проблемная, как и говорилось: если уж показывать — то на худшем, чтобы было видно не «чудо», а простую логику.
Я присел, вжал пальцы в крошку. Верх — корка после недавнего проходного полива, под ней — вязкий слой, и только ниже ладонь находит то, что может дышать. Здесь два бедствия дружат против растения: уплотнение от ног и вода, которая встаёт лужей, а не уходит шлейфом. С таким редис не любит знакомиться. Но это и хорошо: на простом участке любой будет «агрономом», а мне нужно показать разницу там, где её обычно не ждут.
Шрам появился со своей стороны межи, как случалось уже не раз: будто бы шёл мимо и вдруг вспомнил, что путь у него сегодня именно здесь. Он не задавал вопросов, и я — тоже. В работе вопросы задают руками. Я ладонью показал на окантовку — там, где след ноги превращает землю в камень, — затем на низинку, где мокрое пятно держится дольше всех. Он кивнул и подал мне свою короткую мотыгу: рукоять гладкая, железо — широкое, тяжёлое, но край можно вести «боком».
Я не копал. Я «приглушил» корку — ломал только верх до толщины ногтя, не выворачивая сырой пласт наверх. Сначала по диагонали к межам, чтобы раскрыть ходы воздуху, потом — в обратную сторону, крест-накрест. Шрам смотрел внимательно, потом взял инструмент и повторил, метр за метром, легче, чем вчера: рука запоминает быстрее головы. За моей спиной топтался любопытный мальчишка; он дышал в затылок, как в прошлые разы, но сегодня не рвался наперёд, только изредка кивал сам себе: видно, что понимает — мы не «роем», мы «дышим».