По межам уже кто-то ходил — след свежий, сухая кромка осыпалась ровно, без липкой корки. На «моей» межe тёмнело влажное пятно — отходила вода через узкое «ухо-сток», как я и делал. На соседней — мокро стояло глубже, тяжело. Я присел, вдохнул. Запах сырого — не болотный, а хлебный, как в подполе. «Ещё два таких уха — и хватит, остальное пусть сама земля решает», — подумал я вслух.
Первые люди появились без неожиданности. Сначала мальчишка — тот самый шустряк, что вчера летал впереди, — потом старший с посохом, и за ним женщина с густыми бровями. Они шли неторопливо, видимо, тоже решили «не навязываться». Мы кивнули друг другу: здесь и этого достаточно.
Я поставил на межу свою «ступеньку» — тонкую дощечку — и шагнул на неё, показав, как проходить, не вминая землю. Потоптался туда-сюда, затем сбоку ткнул палкой в верхний слой — корка тонкая, ломается, но не переворачивается пластом. Женщина прищурилась, следила за пальцами. Старший что-то коротко сказал, и в слове зацепился звук, похожий на рычок: «хр-ен…». Не «хрен» наш, а иначе, но смысл уловился — «работа», «дело». Я повторил — аккуратно, по слогам: «х… р… эн». Мальчишка прыснул, но не зло, а так, как смеются над тем, кто наступил в первый раз на грабли и не получил по лбу.
Старший наклонился, взял у меня палку, провёл по корке легонько — точно, понял. Потом показал на мою ступеньку, на свои ноги — «это — как?» Я жестом изобразил «доска-ход», сбросил с межи ещё одну сухую ветку, сплющил её ладонью — вышло криво, но принцип тот же. Женщина сказала тихое слово, будто прикрыла чем-то чугунок: «сар». Я показал на доску, повторил: «сар?» — Она кивнула. Пусть будет так: «сар» — шагать, настилом. Я достал блокнот и коротким штрихом записал: «сар = идти по доске (настил)».
Работа сама нашлась: грязная межа звала «ухом», а сухая — «не тронь лишнего». Я сделал ещё один узкий сток, подправил наклон, чтобы вода не рыла, а стекала. Старший следил, не вмешиваясь. Когда в узкий рез отполз первый чистый язычок, он коротко сказал другое слово — будто камень ударил по камню: «стор». Я показал на воду, на щель, на его глаза — «стор?» Он кивнул. Может, значит «ладно», «верно». Я отметил в тетради: «стор = правильно/хорошо».
Потом была первая несмешная вещь — хлеб. Женщина сняла с плеча полотняный мешочек, достала оттуда небольшую лепёшку и положила на край межи. Я не взял сразу. Показал на свою сумку, на остаток хлеба, развязал пакет, порезал ножом кусок и положил рядом с её — мол, меня кормить не надо, у меня есть. Она посмотрела внимательно, кивнула и кусочки поменяла местами — мой переместила к себе, свой придвинула ко мне. «Обмен — тоже слово», — подумал я и не стал спорить. Я отломил совсем малый край, попробовал. Тесто густое, с травяным духом — мука, да, но какая? Может, местное просо или что-то из их злаков. «Лем», — сказала женщина, прикоснувшись пальцем к лепёшке. Я повторил — «лем». Слово лёгкое, как крошка на языке. Записал: «лем = хлеб/лепёшка».
Мы работали молча, по нескольку шагов, по нескольку жестов. Мальчишка, у которого язык явно был быстрее ног, подпрыгивал, комментируя всё подряд на своём, и я ловил отдельные якоря: «вад» — когда он показывал на воду; «сар» — когда шёл по моей дощечке; «стор» — когда удавалось с первого раза. По сути, он учил меня быстрее всех — как учит ребёнка дорога: многократно и без спешки.
К полудню старший махнул рукой — «довольно». Мы отошли к тени, где стояла бочка. Женщина достала из-за стены глиняный кувшин, налила в миску. Я сделал два глотка — сладковато, вроде разбавленного отвара, в жару именно то. Я поблагодарил по-своему — ладонью к груди, наклон головы. Ответом был короткий кивок.
Меня не звали в дом, но и не выталкивали за межу. Это было важнее любой речи. Старший провёл ладонью по подбородку, как будто пригладил невидимую бороду, и сказал коротко: «Раг» — и показал в сторону навеса. Я не понял. Он повторил — «раг», — сделал руками прямоугольник и хлопнул ладонями, будто сбивая пыль. «Работа под крышей? Сложить?» Я пожал плечами открыто. Он улыбнулся — первый раз — и повёл меня к навесу.
Там лежали связки трав и сушёные стебли — не сено, позже, грубее. Я взял одну связку, покрутил в руках: запах сухой, хорошая вентиляция. Полок был низкий; я, не спрашивая, почистил место от мусора, переложил связки крест-накрест, оставив зазор. Старший стоял, смотрел. «Раг», — повторил он и указал на другой ряд. Я делал, как делал бы у себя: не плотно, не суетясь, чтобы воздух ходил, а мышь не делала себе лёгкого входа. Женщина с густыми бровями заглянула, сказала два слова подряд — одно из них было «стор». Этого хватило, чтобы понять — ладно.
К вечеру я понял ещё пару их «детских» слов: «саг» — «жди/стой», «лед» — «иди/давай», «вад» — вода, «лем» — хлеб, «хрэн» — дело/работа, «стор» — хорошо. Этого было достаточно, чтобы жить один день. Больше и не нужно. Я записал их в блокнот, рядом пометил жестами — на тот случай, если завтра забуду звучание.