Он слушал, не перебивая, и кивнул. Шрам, стоявший в тени и делающий вид, что не слушает, улыбнулся в усы: если хлеба больше, меньше будем грызть кости зимой. Женщина, проходя с крынкой, не влезла, лишь чуть подняла подбородок: сделаем. Петух соскочил с порога, гордо прошёл два шага и замер, будто тоже слушал.
Вечером у лавки собрался первый настоящий совет. Никто не поднимал рук и не делил слова, просто говорили те, кому было что сказать. Именно тогда я услышал имена. Старший сказал вслух, будто поставил подпись под работой: «Я Матвей». Я повторил про себя. Шрам сказал, что будут резать по пояскам и если понесёт, будут держать ногами. И добавил коротко: «Роман». Женщина сказала про подстилку в сарае: менять чаще, чтобы не уносить жидкость в землю впустую, а ловить её. И тихо добавила: «Дарья». Двое мужиков показали руками, как вкопать у стены бочку без дна, набить соломой. Вся «живность» от стока пойдёт туда, потом достанем готовую массу в компост. Старики не спорили. В какой-то момент один, с мягкими руками и острым взглядом, произнёс: летом земля жирная, она любит ложку, не черпак. Все засмеялись. Позже я узнал, что его зовут Савелий.
Там же решили про обмен. Рынка возле деревни нет, пути длинные, но двое ходят «в люди» раз в неделю за солью, меняют на шкуры и сушёную рыбу, которой в нашей речке мало. Им и носить корзины, когда появится лишнее. Наша задача — сделать лишнее, не урезая себя. Я сказал правило вслух: первое — во двор, второе — детям, третье — на семена, четвёртое — в обмен. И почувствовал, как язык лёг куда надо: без чужой пыли в голове, ровно. Люди поняли. Это, пожалуй, было главным за вечер.
После совета я вышел к компостной площадке и уловил новый запах. Не дым, не сырая прель, а тёплая, сладковатая косточка. Присел, сунул руку на глубину ладони. Тянет живым ровным теплом. Я тихо постучал пальцами по краю, как по горшку, который внутри шевелится. Дарья вышла, присела рядом. Мы сдвинули лопатой край, кинули горсть свежесрезанной травы, присыпали землёй. Она вытерла ладони о фартук и улыбнулась: пахнет как тёплый хлеб. Я кивнул. Значит, главное получилось. Мы перестали впихивать в почву мусор и начали кормить её тем, что пахнет правильно. На этом можно строить дальнейшие разговоры.
В следующие дни я чаще молчал и показывал. На полосе добавили ещё пару поясков и пришили их лозой. У каждой грядки нашлись свои двое, кто приглядывает. Мальчишка взял на себя настилы. Он их переносил туда, где сегодня больше ходят, и строгим видом пресекал попытки «срезать». Однажды под навесом он остановился, смутился и сказал: «Меня Лёнька зовут». Я повторил: «Лёнька, завхоз настилов», и он расправил плечи. Мы без слов договорились, что каждые два дня я показываю Матвею тонкую полоску в блокноте: «компост дышит», «дождь не смыл», «редис пошёл в плечо», «край оставляем под семя». Он смотрел, кивал, задавал один-два вопроса и делал остальное сам. Это его двор.
Язык тоже успокоился. В голове он перестал делиться на «их» и «мой». Фразы остались короткими, но теперь в них помещалось по два-три смысла. Я стал понимать сухие деревенские шутки. Они стали понимать мои сравнения: компост — это чугунок на малом огне, землю после зноя надо поить и дать ей отдохнуть, как ребёнку после болезни. Планшет и панель перестали быть чудом. На них смотрели, как на новый хороший нож: вещь нужная.
Под самый конец недели Роман махнул мне на край полосы. Там, где раньше вода выламывала «морду», пояски держали, а за ними земля была темнее, напоенная, а не промытая. Роман ткнул пальцем дальше, где низины было больше, чем нужно: тут бы ещё один поясок и маленькую ямку. Весной будет стоять вода, а мы оттуда — ведром на межи. Не на дорогу, на межи. Туда, где уходит. Я порадовался, что это сказал он, не я. Когда мысль становится «его», это лучше всякой инструкции. Мы отметили место, пошли за лозой. Дарья посмотрела на нас и сказала: «Двух хватит». Хватило.
В ту ночь я долго не спал от тишины. Слушал, как где-то перекатывают бочку, и думал о работе, после которой слова растут сами. Осенью, возможно, мы не узнаем эти полосы. Не потому, что они золотые, а потому, что лёгкие. Нога не будет вязнуть у каждой межи, вода станет останавливаться и уходить вниз тенью, а не камнем. В сани мы положим не «что Бог даст», а «что сделали сами». Тогда можно будет говорить о большем: о зерне с длинной жизнью, о бобовых как честной еде для земли, о том, как оставлять под семя не «самое лучшее», а «самое нужное», чтобы не съесть всё, а приумножить.