Я взял в руку пригоршню песка с пола и сказал им правду. Я сказал, что я не из их места. Что там, где я жил, вода шла по трубам под землёй, а огонь добывали нажатием на маленький рычаг, а железные повозки сами бегали по дорогам, и у каждой была своя железная лошадь внутри, и эта лошадь не ела травы. Я сказал, что там, где я жил, людей слишком много, и в каждом городе больше, чем во всех ваших деревнях вместе. Я сказал, что там, где я жил, землю кормили так же, как кормит мать, но часто забывали, что земля тоже мать, а не корова на верёвке. Я сказал, что я работал с полями. Я не врач, не лекарь, не кузнец, а земледелец, который учился и у книг, и у стариков, и у самой земли. Я сказал, что однажды не знаю как, я просто оказался здесь. Я не бежал ни от кого, я просто оказался. И сначала думал, что ухожу назад, а потом понял, что и назад некуда, и впереди есть люди, у которых есть та же жажда хлеба и та же нужда в порядке.
В погребе стояла такая тишина, что слышно было, как песчинки пересыпаются из моей ладони в ладонь. Никита тёр пальцами колено, Роман глядел куда-то мимо меня, Матвей смотрел прямо в глаза. Он заговорил последним.
Старики говорили, сказал Матвей, что на наших краях иногда бывает не по-нашему. Будто идёшь тропой, а тропа такая же, как была при деде, а на ней человек, которого никто не знает, и он говорит слова, которых никто не слышал. У меня дед рассказывал, что к ним приходил человек, который изобрёл штуку для ловли воды из тумана, да так ловко, что от одной ночи лужица для трёх коров набиралась. А у Савелия дед говорил, что видал знахаря, который лечил кисти рук у тех, кто косил. А ещё была у нас, сказал Никита, странная баба, которая кричала, что она ревизор. Она так и сказала, я ревизор. Только никто не понял, что это значит, и отправили её коров пасти. Пасти она не умела, но научилась. Мы думали, старики шутят, сказал он, но видно, что не первая это странность такая. И ты не первый. И раз ты пришёл к нам, значит, ты наш. А если твоя земля была дальше, чем наш лес, это не беда. Побудешь здесь, и эта земля станет тебе роднее, а ты станешь ей своим.
Я выдохнул, и с плеч словно сняли стяг. Роман улыбнулся краешком рта и сказал, что он и без того догадывался, уж больно у меня в руках железо шевелится спокойно. Матвей поднялся со ступени, поставил ладонь мне на плечо так, как хозяин ставит ладонь на стойку, проверяя, не шатается ли. Не шатается, сказал он. Хорошо. А теперь пойдём, у нас на завтра дело на солончак. Яков и Остап с Петром выходят до рассвета. Надо собрать им сухие пласты грибов, мешочки гороха и донести до них, чтобы соль привезли нам вовремя, к груздям.
Мы вышли из погреба. Небо было темнее, чем хотелось, но не страшное. Дарья стояла у хранилища и перебирала связки трав, у неё это получалось так, будто она кудрит чью-то голову. Марфа приволокла ещё один пучок пижмы, сказала, что на межах мышь не любит такие кольца. Гаврила присел у порога и стругал тонкие рейки для жердин. Лёнька стоял рядом и пытался точить свой нож, слишком усердно, но с правильным стремлением. Я сел на ступеньку и подумал, что бывает простая радость. Радость от того, что никто не бежит ни от тебя, ни к тебе, все просто идут рядом и несут то, что могут.
Прошёл ещё день, и в этот день мы увидели, как собранный нами порядок начинает работать без нашей руки. Утром Яков, Остап и Пётр вышли на солончак. Деревня проводила их тихо. Дарья дала им лепёшки и сушёный гриб в полотняных мешочках. Никита поправил упряжь. Матвей сказал коротко, чтобы возвращались целыми. Они ушли так же просто, как уходят люди на работу. Не на подвиг.
В тот же день мы с Романом проверили пояски на поляне, где весной разносит землю. Травяные полосы держали бережно. За ними чёрная земля была влажная, но не грязная, тёмная, но не липкая. Я потрогал её пальцем и почувствовал мягкую пружину. В такие минуты я знаю, что земля нас слышит.
К вечеру вернулись женщины из леса с полной корзиной и грибов, и листьев, и кореньев. Марфа показала мне на ладони странную круглую ягодку, похожую на земничку, но с более ярким запахом.
С каждым днём хранилище наполнялось сухим шорохом. Белые грибы звенели на верёвках, как лёгкие деревянные кружочки. Лисички сыпались золотой крупой. Грузди в кадках садились плотнее, и сок у них становился прозрачнее. Я просил Дарью каждые два дня снимать на пробу по кружке рассола, просто понюхать и посмотреть, чтобы не ушёл в сторону. Она делала это так, как смотрит на лицо ребёнка. Серьёзно и мягко.
На третьей неделе, ближе к вечеру, когда от кустов тянуло прохладой, произошло ещё одно небольшое чудо. У гороха появились первые сухие стручки. Это были не те мягкие сладкие, что мы ели в июле, а сухие, готовые к шелушению. Мы собрали не корзину, а одну небольшую миску.