Мы шли к концу августа. Я это чувствовал по небу и по земле. По тому, как вечером в погреб при входе дышит прохлада, а днём в хранилище пахнет сухим деревом. По тому, как Роман иногда задумывается, глядя на плуг, будто хочет разрубить им ещё одну полосу, но держит себя, потому что знает, что сейчас лучше поправить бока, чем лезть в глубину. По тому, как Матвей порой задерживает взгляд на краю поля, где пояски держат воду, и я понимаю, что это его тихая радость. По тому, как Никита дольше обычного задерживает руки на упряжи, как будто гладит лошадь не для дела, а просто так. По тому, как Дарья чаще, чем раньше, выходит вечером под навес и долго смотрит на вход в погреб, ни о чём не думая, и в её взгляде нет тревоги.
Если бы меня спросили, чего было больше в те дни, я бы ответил. Тишины. Тишины работы, тишины уверенности, тишины, из которой рождается речь, когда нужно. Мы не сделали чудес. Мы сложили маленькие камешки в большую тропу и встали на неё всей деревней. И с этой тропы можно не сходить.
Когда в тот вечер я закрывал наружную дверь погреба, в щели между досками пахнуло сыроватой прохладой. Я на мгновение представил зиму. Тёмный день, тонкий снег, тихая печь, дети в валенках, горячий пар от похлёбки, тонкий сухой гриб на зубах, кружка солёной воды из кадки, тяжёлая крышка погреба, которую поднимает мужчина, мягкий песок под репой. И понял, что эта зима у нас будет не пустой.
Я поднял голову. Над деревней стояло горячее небо, в нём тонко звенела одна-единственная птица. И мне показалось, что это и есть тот самый звук, который называют счастливым. Не громкий и не редкий. Обычный. Но настоящий.
Сентябрь в этих местах приходит неслышно. Сначала ночи становятся плотнее, будто их кто‑то вываривает на малом огне. Потом трава во дворах темнеет, а утренняя роса лежит толще и держится дольше. Я проснулся ещё до первого коровьего мычания, сел на лавке у окна и подождал, пока дом Никиты сам подскажет, сколько сейчас времени. Доски под печью были чуть тёплые, значит Гаврила подкидывал щепу на рассвете. Снаружи в щели между ставнями виднелась тонкая полоска света, и в этой полоске было то самое начало осени, когда работа не прекращается, а только меняет голос.
Во дворе пахло простым хлебом и сырой соломой. Дарья с Марфой в это утро были у общей бочки раньше всех. Дарья сказала: пора пробовать первую капусту на соление. Пекинка набрала лист как надо, хрустит под пальцами и не рассыпается. Я кивнул. Мы не спешили с квашением до холода, но утром было ясно, что уже можно брать первую волну на кадки.
К полудню в деревне шум стоял ровный, деловой. Мужчины тянули тележки от участка с горохом ко дворам. На телегах лежали мешки, по которым угадывался горох: зерно шевелилось туго, будто дышало. На другом возке пахло бобами, их сушёная кожура тихо шелестела, и этот звук был как шуршание денег в кошеле, только честнее. Репа стояла на широких настилах, очищенная, с тонкими зелёными хвостиками. На солнце у кромки сараев поблёскивали чистые ножи, их протёрли золой и подсушили. Деревня приготовилась к большому счёту.
Матвей вышел на середину двора, посмотрел кругом и сказал совсем негромко: по домам отнесём, погреба уложим, лишнее на обмен. У нас хлеба в закромах мало. Мука нужна. Счёт ведём на десять мешков. Я сказал в ответ, что меньше не годится. Сорок один рот и ещё запас на весь путь и на плохой день. Никто не спорил.
Горох мы делили так. Первый оборот, тот, что шёл с начала лета, лежал уже в мешочках у печей, досушивался от последней влаги. Его трогали только ладонью, как трогают тёплую булку перед тем как разломить. Второй оборот снимали сейчас. Дарья разложила на настилах тонкие полотнища, те самые, что давала мне под капустную рассаду. На них горох подсыхал быстрее и без горечи. Пахло тёплой соломой и чем‑то ещё, похожим на ореховую скорлупу. Лёнька ходил вдоль рядов и мерил мешки взглядом. Он теперь любил счёт не меньше, чем палку для настилов. Я спросил его, сколько выйдет на весь двор до вечера. Он ответил без заминки: к ударам колокольчика будет восемь мешков плотных и два полумешка. Это много для нашей полосы, но не так много, чтобы забыть про зиму. Мы договорились: два мешка оставляем на семя, остальное в пищу.
Бобы снимали вдвоём Роман и Пётр. Роман держал мешок, Пётр щёлкал сухие стручья так быстро, будто в юности делал это через день. Он работал молча, а Роман постепенно смягчался лицом. Руки помнят, сказал он тихо, руки всё помнят, когда им не мешает чужая суета. Я присел рядом, взял горсть зёрен и пересыпал в ладонях. Зерно было ровное, плотное, с хорошей тяжестью. Полмешка сразу отвели в сторону, на будущую весну. Остальное пойдёт в похлёбку и на пироги, когда придёт большая мука.