Когда она уже поднималась, я поняла, что сначала надо было снять с нее джинсы. Но было слишком поздно. Струйка крови потекла по ноге. Я обмотала талию Клаудии полотенцем, и мы двинулись в спальню, шаркая ногами, как старухи. О вышитых вручную простынях Клаудии я тоже не подумала: откинула покрывало, уложила ее и прикрыла страшное кровавое полотенце между ног. Я вышла, чтобы позвонить врачу, — не хотелось, чтобы Клаудиа слышала. Можно было бы набрать 999, но тогда ее увезли бы в ближайшую больницу. Нет, нужны специалисты, люди, которые понимают, чего она лишилась.
— 118–118, Крэг слушает.
— Мне нужен номер клиники «Листер» в Лондоне.
— Как вы сказали?
— Клиника «Листер». Пожалуйста, побыстрее.
— В каком она городе?
— В Лондоне. Да скорее же, господи…
— Как же я найду вам номер, если не знаю…
— Извините.
Я не раскаивалась. Мне хотелось вмазать ему.
— Соединить вас?
— Да.
— Понадобится допол…
— Плевать.
Молчание тянулось так долго, что я уже думала, что прервалась связь. Затем послышались гудки. Не помню, что я сказала в телефон, но меня почти сразу соединили с врачом, который знал Клаудиу. Он расспрашивал, что я видела, сколько крови она потеряла и какого цвета она была. Я объяснила.
— Она потеряет ребенка, — сказал врач.
— Знаю, черт возьми! — заорала я. — Скажите, как мне остановить кровь, умоляю, объясните, что надо делать, очень-очень вас прошу, только скажите…
Голос срывался, но я твердила одно и то же, потому что знала: если я замолчу, значит, я смирилась с тем, что ответа нет и быть не может. Клаудиа теряет свою дочь, и я ничего не могу поделать. Детский конверт на стене будет закрашен.
Я взлетела наверх, в спальню Клаудии. Она не шевелилась. Я передала ей слова врача:
— «Скорая» уже в пути. Тебя отвезут в больницу и обследуют. Даже большая кровопотеря еще не приговор.
Казалось, она не понимала, что я говорю, только молча смотрела мне в глаза. Волосы прилипли к ее лицу. Я приподняла одеяло: полотенце пропиталось насквозь. Все белье было перепачкано кровью. Я понимала, что ее слишком много, но удерживала на лице улыбку. Стащив с Клаудии джинсы, я вытерла ее, как смогла, чтобы переодеть в чистое. В ванной я нашла полупустую упаковку толстых гигиенических прокладок. Последние девять лет в этом доме часто лилась кровь. Я надела на Клаудиу трусы, вложив в них сразу две прокладки. Махровой салфеткой я попыталась вытереть запачканные кровью руки и ноги. От соприкосновения с ними салфетка становилась розовой. Осторожно приподняв Клаудиу, я надела на нее через голову юбку и одернула ее на талии. Мне хотелось скрыть как можно больше, но утаить истину было невозможно.
Клаудиа не проронила ни слова, только качала головой из стороны в сторону. Это почти незаметное движение было исполнено огромного смысла. Когда я попыталась поставить ее на ноги, она вскрикнула, скорчилась и рухнула на кровать, уткнув голову в колени; дыхание рвалось из нее коротким прерывистым стаккато. Мы ждали, когда боль утихнет. Я смотрела, как разглаживается ее искаженное болью лицо. Внезапно ее вырвало, все растеклось по полу.
— Кажется, что-то… вышло, — пробормотала она, глядя на меня.
— Ничего, это ничего.
Какое там «ничего»! Я снова сняла с нее трусы. От подступившей тошноты пришлось сжать челюсти и смотреть в сторону.
— Там моя малышка? — спросила Клаудиа.
Я вынула промокшие насквозь прокладки и унесла их в ванную. Ничего нового я не увидела — все то же серое губчатое вещество. Плацента, только обескровленная. Мертвая.
— Нет, дорогая, — отозвалась я. — Только кровь.
Как будто мы постоянно истекаем кровью! Я вернулась в спальню. Клаудиа впилась в меня взглядом.
— Ее очень много?
— Не знаю, — ответила я, хотя все понимала.
Еще раз поменяв прокладки, я повела Клаудиу вниз. «Скорая» приехала быстро, я влезла в машину вслед за подругой. Она лежала на носилках, врач осматривал ее. Обе мы были по-прежнему одеты в рубашки Эла. Я часто заключаю сделки с Богом, хотя и не знаю, верю в него или нет. Когда маме поставили диагноз, я принялась выдвигать условия, давать обещания и обращаться к любому Богу, лишь бы он меня услышал. Наблюдая, как врач размазывает прозрачный гель по животу Клаудии, я молилась так усердно, как никогда в жизни. В машине висела мертвая тишина. Затаив дыхание, я смотрела, как врач приставил ультразвуковой зонд к животу моей подруги. Мы ждали, когда из динамиков послышится звук — живой, немного сбивающийся, быстрый. Но не слышали ничего, кроме потрескивания статических помех. Я увидела, как поникли плечи врача, и взяла Клаудиу за руку.
— В больнице есть более чувствительная аппаратура, — сказал врач. — Может, ребенок просто неудачно повернулся. Какой у вас срок?
— Четырнадцать недель, — ответила я вместо Клаудии.
— Мы постараемся доставить вас в больницу как можно скорее. Возможно, я просто не слышу сердцебиение.
