— Чего-чего? — невольно рассмеялась я, перекидывая свой гнев и на него. — Чем-чем ты там не торгуешь⁈ Смертью⁈
Подняв глаза к потолку, я сама не знаю почему, но на эмоциях слова на родном языке у меня очень поэтично складывались:
— Мой дядя самых честных грабил! Предпринимателям бездарным, он рэкетом по-дружески помог! Лишал их бизнеса за даром! И пострелять бандитов мог!
Я поэтично шевельнула рукой.
— Пойдет направо — бабки доит, пойдет налево — отстегнет. А если очень подгорает, он героически «помрет»!
Я указала на его Ролексы.
— Или чет изменилось? Может ты честным человеком стал? Прости давно не видела тебя… Ни на похоронах родителей, ни после этого…
За считанные секунды обстановка в очень прохладном винном погребе стала просто жарче некуда. Безумно хотелось уйти отсюда и отрицать, что любимый муж и мой единственный родной человек водили меня за нос и не собирались даже признаваться.
И ладно Сандро. С ним все понятно. Омерта. Коза Ностра и все такое.
Но невыносимо признать тот факт, что родной дядя, который был мне как второй папа, стоит передо мной живой.
В дорогущем костюме.
В Ролексах.
В туфлях из крокодильей кожи.
Но при этом ни разу после смерти родителей даже не позвонил. Хотя почти десять лет назад я готова была в петлю лезть из-за отчаяния. Имущество есть, а денег даже на хлеб — не было.
За месяц до смерти папа купил машину в кредит. Оставшихся сбережений даже на похороны не хватило. С трудом мне помогли собрать нужную сумму студенты и коллеги родителей.
Страховая отказалась выплачивать долг банку. Адвокаты отказывались со мной работать с пост оплатой, чтобы отсудить выплату по страхованию жизни кредитора. А коллекторы сразу начали ходить за мной, считая 18 летнюю соплячку легкой добычей и требуя бабки.
Ничего продать я не могла из-за того, что не вступила в права наследования. На работу меня не брали. А в ломбарде за все ценные вещи и украшения моей мамы предлагали копейки, пользуясь моим отчаянием.
А он был живой⁈
И даже не позвонил, чтобы утешить⁈
— Вика, я приехал, чтобы спасти тебе жизнь, — твердо сказал дядя Миша.
— Ой, не надо лицемерия, дин-дон хренов, — поморщилась я. — Ты ради выгоды приехал. Три месяца назад, я должна была погибнуть от взрыва бомбы в номере. А ты бы ничего и не узнал. Вот и проваливай туда, откуда приехал.
Решительным шагом я направилась к выходу из винного погреба, как вдруг меня догнал Сандро.
— Вики, я не знаю, о чем вы говорили, — тихо произнес он. — Но я не могу тебе ничего рассказать. Ты окажешься в опасности. Я не могу этого допустить.
— Так все что он сказал про наркотики, войну с Бальдини, Градиано, про Шеро — это правда? — в лоб спросила я. — А ты даже не собирался мне сказать, что тебя не в теории, а вполне конкретно могут посадить или убить⁈
Шевельнув бровями, он едва заметно кивнул.
И будто издеваясь, у Фабио зазвонил телефон и он что-то тихо сказал по-итальянски синьору Лукрезе:
— … Комиссар Эспозито… Ехать… Сюда… — разобрала я отдельные слова. — Нас… Слушать…
Класс… Ну, просто полный свадебный букет! Нас еще и посадят всем семейством.
Сандро вдруг смертельно побледнел, а я металась между желанием разрыдаться и наброситься на кого-нибудь с кулаками из-за всех кипящих в моей душе чувств.
— Вики, что с тобой было в участке? — внезапно встряхнул Сандро меня за плечи. — Вспоминай. На что-то могли установить прослушку, а мы могли забыть проверить?
Говорящий с кем-то по телефону Фабио, вдруг со злостью ударил воздух кулаком.
— Ее телефон, — с отчаянием произнес он. — В участке на аппарат установили вирус. Мы его не обнаружили, проверяя телефон после участка, и он помог удаленно взломать аппарат несколько часов назад.
Я и сама не поняла, как у меня подкосились ноги.
Вот почему телефон так сильно грелся.
Эспозито нас слушал.
Каждое слово.
И по глазам Сандро я вижу, что это конец.
Виктория Волкова
Вообще я не люблю материться, но бывают дни, когда без этого не обойтись.
Как сейчас, например.
Ты всеми силами пытаешься встретиться с Фортуной лицом к лицу. А ее, как юлу, крутит в этом танце жизни и она к тебе поворачивается исключительно пятой точкой.
Неприлично упитанной.
И настолько широкой, что остальной «танцпол жизни» не видно.
Я и сама не заметила, как оказалась в уборной для сотрудников. Помню, что мужчины куда-то ушли, а охрана забрала у меня сумочку с телефоном и прочим. Ужасно хотелось остаться одной и разрыдаться, чтобы выплеснуть все испепеляющие сердце эмоции. Но как назло с глаз с не срывалось ни слезинки.
Ни одной.
Я могла лишь смотреть на свое несколько помятое отражение, чувствуя, как отчаяние и всепоглощающая злость борются в моей душе. Дядя Миша прав, сама того не ведая, я попала в капкан.
Почему я не выбросила этот телефон, будь он проклят? Сколько Эспозито услышал? Ведь разговоры вокруг меня были не только на английском, но и на итальянском…
Невольно я спрятала лицо в ладонях.
— Черт… Что теперь делать? — тихо взвыла я.
