Крестный путь Петра Столыпина полностью

По мнению высокопоставленного чиновника внешнеполитического ведомства Владимира Борисовича Лопухина, председатель Совета министров специально лоббировал назначение родственника на пост товарища министра, строя при этом относительно него далеко идущие планы: «Столыпину это было нужно потому, что по конструкции правительства министр иностранных дел вёл внешнюю политику по непосредственным «указаниям» верховной власти, вернее, по непосредственным докладам царю, не согласовывая своих действий с Советом министров. Властному премьеру такой порядок был не на руку. Для полноты власти желательно было подчинить себе руководство такою важною отраслью государственного управления, как внешняя политика. Поэтому Столыпин мечтал о том, чтобы иметь своего человека на посту министра… С должности товарища министра додвинуть Сазонова до поста министра было не так уж трудно. Приходилось лишь дождаться ухода Извольского. Но последний не скрывал, что только ждал случая, чтобы проситься в крупное посольство… Все это было известно Столыпину. Он не ускорял событий, находясь к тому же в хороших отношениях с Извольским. Со своей стороны Извольский прекрасно уяснял себе игру Столыпина, не препятствуя ей, поскольку она ему не мешала и даже могла пригодиться при случае, когда придёт время уходить. Сазонов был взят Извольским определённо с целью подготовить себе преемника».

И дальше, комментируя назначение Извольского послом во Францию и занятие его места Сазоновым, Лопухин констатирует, что это «обозначало переход руководства дипломатическим ведомством к премьеру».

Лопухин не сомневался в благотворности для государственных интересов фактического руководства Столыпиным внешней политикой: «…ровно год – с осени 1910 г., когда ушёл Извольский и министром иностранных дел был назначен свояк Столыпина Сазонов, и до осени 1911 г., когда был убит Столыпин, именно он фактически руководил нашею внешнею политикою, руководя действиями номинального главы дипломатического ведомства Сазонова. И надо отметить, в этот год новых, по крайней мере, промахов в направлении нашей внешней политики содеяно не было. Это несомненная заслуга Столыпина».

О роли Столыпина и о том, что представляла собой без него внешняя политика России, бывший директор 1-го Департамента (личного состава) МИДа написал со знанием дела: «Предоставленный самому себе, Сазонов был на посту министра… досадным недоразумением, оставленным по недосмотру… Понимание обстановки, объективная оценка событий, политическое предвидение были совершенно чужды Сазонову. Никакого политического плана у него не было… Трагической неправильности принятого политического курса не понимал и не видел. Неспособный влиять на события, он уносился их течением… Он не давал себе труда ни в чём обстоятельно разобраться. Не разобрался и в том, что, похоронив Столыпина, должен был уйти. Остался министром иностранных дел обрёченной императорской России на приближавшиеся моменты ответственнейших решений, когда трагически были нужны стране не Сазоновы, а титаны государственной мысли, люди ясного проникновения и непоколебимой воли… Сазонов работал в тесном сотрудничестве с английским послом Бьюкененом и французским Палеологом. С самого начала войны этот триумвират ежедневно сходился в кабинете министра иностранных дел и сообща направлял деятельность русского дипломатического ведомства. Сазонов нашёл себе руководителей, недостававших ему после смерти Столыпина».

Фактически руководя внешней политикой, Столыпин, как талантливый дипломат, полностью отдавал себе отчёт в том, что при всей недопустимости иностранного вмешательства во внутренние дела России её жизненные интересы требовали ликвидации внутри страны ограничительных барьеров (как по классовому, так и по вероисповедному признаку). Это значительно укрепило бы её позиции в мире, дав возможность более эффективно отстаивать национальные интересы на международной арене.

Особое значение имел вопрос о снятии дискриминационных ограничений с еврейского населения (точнее сказать – с лиц иудейского вероисповедания. В Российской империи по национальному признаку никогда никаких ограничений не было – во всех документах писалось только вероисповедание, а не национальность). Премьер понимал, что это, в том числе, нанесёт серьёзный удар революционному движению, в котором испытывавшие на себе государственный гнёт евреи играли значительную роль.