Начну с последнего. Когда Ваше Величество повелели мне остаться на моём посту, передо мною во весь рост встал вопрос о непреодолимом препятствии на моём пути, в виде стены, которую я не могу сдвинуть с места. Я разумею искусственную обструкцию, создаваемую мне в Государственном совете. Неутомимая деятельность П. Н. Дурново в этом направлении продолжится, несомненно, и впредь, что доказывается только что появившимся в печати памфлетом против правительства, вдохновлённым, по общему отзыву, им.
Всё это будет неистощимым источником для постоянного обеспокоения Вашего Величества, так как дела будут задерживаться в учреждении, которое, по природе своей, не должно этого делать.
Кроме этих двух сторон дела, есть ещё третья – внешняя.
По моим сведениям, П. Н. Дурново уезжает завтра, в понедельник за границу. Через 2–3 недели сессия Государственного совета заканчивается. Следовательно, оказываемая ему милость не будет иметь реальных последствий. Мера будет понята поэтому лишь как демонстрация, доказательство какого-то нового поворота в политике. При разгоряченности, нервности и Думы и Государственного совета это поведёт лишь к новым осложнениям и неприятностям, к колебаниям и по вопросу об окончательном принятии закона, проведённого по статье 87-й.
Поэтому, раз Ваше Величество изволили так милостиво дозволить мне высказать своё мнение не по намерению дела, а по летучей мысли, которая лишь промелькнула в голове Вашего Величества, я, чувствуя, с одной стороны, государственную свою ответственность перед Вами, Государь, а, с другой стороны, страшась заграждать от кого бы то ни было, хотя и политического противника, источник милости царской, осмеливаюсь высказать свое глубокое убеждение в том, что самое мудрое решение было бы отложить вопрос о милости до того времени, когда он естественно возникнет – при возобновлении занятий законодательных учреждений».
Симптоматичной стало также появление резко антистолыпинской статьи «Кто у власти?» ведущего публициста правого «Нового времени» (единственной газеты, которую ежедневно читал Николай II) Меньшикова, всегда очень чутко улавливавшего настроения верхов. По словам Михаила Осиповича, «слишком очевидна неутешность нашей государственной работы». И виновный в «неуспешности» был назван «Новым временем» прямо: «Может быть, это от части вина неопытного возницы в лице молодого нашего премьер-министра?.. Правительство наше, несомненно, видит расстройство государственных дел, видит его и Г. дума. Но и кабинет, и парламент одинаково слабы, чтобы как-нибудь выбраться из прискорбного положения». В своей следующей статье Меньшиков ещё более откровенно отрабатывал антипремьерский заказ сверху, дойдя до фактического утверждения, что Столыпин не имеет никакого отношения к подавлению революционных беспорядков: «Мы все ждём появления больших людей, очень больших, великих. Если данная знаменитость получила величие в аванс и вовремя не погасила его, общество этого не прощает… Годы идут, но большого дела что-то не видно… Удача преследовала г. Столыпина и дальше (Меньшиков имеет в виду назначение главой правительства. – Авт.). Трагедия нашей революции прошла над самой его головой, но он вышел благополучно из катастрофы. Он унаследовал, правда, уже разгромленный бунт, но имел счастье дождаться заметного «успокоения»… увы, маятник остановился лишь на одну секунду, и, кажется, мы снова… начинаем катиться влево. Вот тут-то удача как будто и оставляет своего любимца».
Конечно, Столыпина нисколько не задевала подобная откровеннно лживая критика (по свидетельству газеты «Петербургский листок»: «Не секрет, что Столыпин лично не реагировал на нападки печати. Оппозиционная печать ни при одном министре внутренних дел не смела так свободно рассуждать о самом министре, как при Столыпине».), но её появление в официозной печати было более чем симптоматично.
