Голос то рычал медведем, то срывался на тоненький дискант, а поскольку певец еще и не заморачивался насчет того, чтобы соблюдать тональность и ритм аккомпанемента, пение получалось душераздирающее. Подойдя поближе, мы смогли разглядеть обладателя этого бельканто. На лавке, одной рукой обняв за плечи пьяненького старичка с торбаном, а в другой сжимая здоровенную братину с медом, сидел крупный бритоголовый и чернобородый мужчина лет тридцати, одетый в хороший бобровый полушубок, кожаные штаны и высокие верховые сапоги. Стол за его спиной был заставлен кувшинами из-под меда и завален обглоданными костями. Среди объедков поперек стола лежал длинный меч в черных кожаных ножнах. Наверняка это был хозяин рыжего коня, которого мы видели у коновязи.
— Так живу я, сиротаааа! — провыл надрывно чернобородый последнюю строку своего эпохального хита, всхлипнул и залил свою печаль огромным глотком из братины. А потом он увидел нас, и его пьяные голубые глаза засветились радостью.
— Ба, господа фла… фламеньеры! — вымолвил он заплетающимся языком. — Гла… глазам своим не верю!
— Неужто фламеньеры в этих краях такие редкие гости? — спросил сэр Роберт, кивнув чернобородому. — Ваше пение, сударь, весьма душещипательно.
— Это я с горя, — всхлипнул чернобородый. — Третий день пошел, ваша милость, как сижу я в этой дыре и… пью. И пою. Душа моя… болит! Эй, дед, давай споем мою любимую…
— С горя говорите? — Сэр Роберт жестом остановил старика, уже начавшего перебирать струны. — Какое же горе может быть у собрата рыцаря?
— Ви… виноват! — Чернобородый уставился на нас осоловелым взглядом. — Прошу…. Откушать со мной! Э-эй, холопья, душу вашу мать! Вина и мяса господам рыцарям! Я… ик… плачу.
В глазах у сэра Роберта появились веселые огоньки. Между тем набежавшие половые начали быстро разбирать бардак на столе, готовя его под новую смену блюд и напитков.
— Так какое же у вас горе? — вернулся к теме сэр Роберт.
— А горе в том, что меня… оскорбили! — Чернобородый округлил глаза. — Как последнего мужепеса, клянусь мечом Воительницы. Оп…опозорили и отвергли, презрели любовь мою и… эту, искренность.
— Кто ж посмел?
— Виноват, панове, я даже имя вам свое не назвал, — чернобородый, покачнувшись, встал с лавки и поклонился нам с грацией, которую, как и голос, позаимствовал у медведя. Росту он был небольшого, но в плечах был ширины необыкновенной. — Байор Якун Домаш из Бобзиглавицы, герба Сломанный Меч, ваш покорнейший слуга.
— Я Роберт де Квинси, — ответил мой господин, — Моего спутника зовут Лукас Суббота, а оруженосца Эвальд.
— Весьма, весьма горд, польщен и счастлив… можно сказать, трепещу. Не побрезгайте выпить, милостивый государь… совокупно!
— С удовольствием, — сэр Роберт принял большую кружку с медом от подбежавшего слуги. — Ваше здоровье, байор Якун.
— Истинно ваше! — Домаш залпом осушил свою братину, ухватил с блюда кусок баранины. Пальцы его были унизаны золотыми перстнями с камнями самых ярких расцветок. — Великое это счастье — встретить в такой дыре благородных людей!
— Так кто же презрел вашу любовь, сударь?
— Баронесса, — выдохнул Домаш и скривился. — Стася фон Эгген, разорви ее демоны и сожри! А я ведь от всего сердца…
— Сочувствую, — сказал сэр Роберт с самым серьезным видом, но глаза его смеялись. — Неудачное сватовство всегда выбивает из колеи.
— Я влюбился, — сказал Домаш, глядя на нас жалобным взглядом. — Понимаете ли, панове, влюбился страстно и безумно. Баронесса Стася… она… Ооооооо! — Тут Домаш поднял к потолку указательный палец. — Клянусь честью своею, что много знавал девиц прекрасных и благородных, но не было среди них ни одной, подобной пани Стасе. Как увидел я ее, так и влюбился беспамятно… ик. Прошу вас, братья рыцари, пейте-ешьте!
— Позвольте, сударь, уж не о племяннице ли барона Лемперта вы говорите?
— О ней самой… чтоб ее лихорадка! — Домаш возмущенно рыгнул. — Я ведь как узрел ее на приеме у комтура Ольберта в Лашевском замке в канун Мире, так и покой и сон потерял, сердце мое любовью наполнилось до краев, и разум помутился. Ибо необычайной красоты, прелести и благородства она дева. Истинная царица. До сей поры, в холостяках я пребывал и ничуть о том не жалел, а тут решился. Месяц думал, и решился. Не стал сватов посылать, сам поехал в Халборг руки юной баронески просить. На тебе, выпросил, язви их дурная болезнь!
— Интересно, — сэр Роберт перестал улыбаться. — Баронесса была на приеме в комтурии?
— А как же без нее? Комтур Ольберт сам ее знати представил.
— Слышал я, что племянница барона Лемперта совсем недавно в ваших краях появилась.
— Истинно так. — Тут байор Домаш замолчал и окинул нас пытливым, хоть и расфокусированным взглядом. — А вы что, панове, никак тоже в Халборг собрались?
— В Халборг, но будьте спокойны, не со сватовством едем.
— Да чума на баронессу эту и сватовство! Как продержали меня три дня за воротами, вся любовь моя… прошла. Ныне мести жажду, — Домаш захрустел кислой капустой так яростно, будто на ней хотел выместить свою обиду. — Вот отопьюсь, вернусь к себе в Бобзиглавицы, соберу ватагу и…
— И что?
