Но смерть не пришла, а сердце рвалось в груди от горя, и мысли проносились в мозгу черные, как тучи, гонимые вихрем, которые заслоняют солнечный блеск и гасят в мире всякую радость. Как и княгиня, Збышко понимал, что, если Дануся уедет в Спыхов, она будет потеряна для него. Здесь все сочувствовали ему, а там Юранд не захочет, может, ни принять его, ни выслушать, особенно если он связан обетом или есть у него иная тайная причина, столь же важная, как и церковный обет. Да и где уж ему ехать в Спыхов, когда он так болен, что едва может пошевелиться в постели? Несколько дней назад, когда он получил из рук князя золотые шпоры с рыцарским поясом, он думал, что радость поможет ему одолеть болезнь, и всей душой молился о том, чтобы поскорее подняться с одра и сразиться с крестоносцами, а теперь опять потерял всякую надежду, чувствуя, что, когда при нем не будет Дануси, у него пропадет желание жить и не станет сил бороться со смертью. Придет завтрашний день и послезавтрашний, наступят наконец Сочельник и Рождество, и по-прежнему будут болеть его кости, и по-прежнему будет он слаб, но не увидеть ему больше сияния, которое озаряет горницу, когда входит Дануся, и не радоваться больше очам его, глядя на нее. Как радостно и сладко было спрашивать несколько раз на дню: «Мил ли я тебе?» – и глядеть потом, как закрывает она стыдливо ручкой улыбающиеся глаза или, склонившись к нему, говорит: «А кто еще может быть мил мне?» Останется теперь только болезнь, и муки останутся, и тоска, а счастье уйдет – и не воротится.
Слезы блеснули в глазах Збышка и медленно покатились по щекам; он обратился к княгине и сказал:
– Милостивая пани, думается мне, что никогда уж больше не увижу я Дануськи.
А княгиня, сама удрученная, промолвила:
– Не диво было бы, если б ты умер от жалости. Но Бог милостив.
Желая хоть немного его утешить, она прибавила через минуту:
– Коли Юранд, не приведи Бог, умрет раньше тебя, опекунами станем мы с князем и тотчас отдадим за тебя Данусю.
– Когда он там умрет! – возразил Збышко.
Но в голове у него, видно, блеснула новая мысль, он приподнялся, сел на постели и сказал изменившимся голосом:
– Милостивая пани…
Но его прервала Дануська, которая вбежала в горницу вся в слезах и крикнула еще с порога:
– Ты уже все знаешь, Збышко! Ой, жаль мне батюшку, но и тебя мне жаль, бедняжечка!
Когда она подошла к нему, он обнял здоровой рукой свою возлюбленную и заговорил:
– Как же мне жить без тебя, родная? Не для того ехал я через боры и реки, не для того обет давал служить тебе, чтобы теперь потерять тебя. Эх, не помогут мне ни жалость, ни слезы; не поможет и сама смерть; пусть могила моя порастет травой, а душа моя тебя не забудет ни в палатах у Иисуса Христа, ни в покоях у Господа Бога… И скажу я тебе: ничего нельзя поделать, а придется что-то придумать, иначе нам с тобой не жить! Ломит у меня кости, и терплю я страшную муку, так хоть ты упади к ногам княгини и проси смилостивиться над нами.
Дануся тотчас упала к ногам княгини и, обхватив их руками, спрятала свое ясное личико в складках ее тяжелого платья, а та обратила свои полные жалости и вместе с тем удивленные глаза на Збышка.
– Как же я могу смилостивиться над вами? – спросила она – Не пустить дочку к родному отцу? Но так можно навлечь на себя гнев Божий.
Збышко, который приподнялся было на постели, снова опустился на подушки и некоторое время не отвечал, потому что у него перехватило дыхание. Потом он медленно начал сдвигать на груди руки, пока наконец не сложил их как для молитвы.
– Отдохни, – сказала ему княгиня, – а потом скажешь мне, чего хочешь, а ты, Дануся, встань с колен.
– Отпусти колени княгини, но не вставай и проси ее вместе со мною, – промолвил Збышко.
Затем он заговорил слабым, прерывистым голосом:
– Милостивая пани… Отказал мне Юранд в Кракове… откажет он мне и теперь, но если бы ксендз Вышонек обвенчал меня с Дануськой – что ж, пускай бы ехала она тогда в Спыхов, все равно ведь ее у меня никто не отнимет…
Это было так неожиданно, что княгиня даже вскочила со скамьи, потом снова села и, точно не понимая, о чем идет речь, произнесла:
– Раны Господни!.. Ксендз Вышонек?..
– Милостивая пани!.. Милостивая пани! – просил Збышко.
– Милостивая пани! – повторяла за ним Дануська, снова обнимая колени княгини.
– Как же можно без родительского благословения…
– Закон Божий крепче! – ответил Збышко.
– Побойтесь Бога!
– Кто же нам отец, как не князь?.. Кто же нам мать, как не вы, милостивая пани?
А Дануся прибавила:
– Милостивая матушка!
– Это правда, что я была и остаюсь для нее матерью, – сказала княгиня, – да и Юранда я женила. Это правда. И если бы вы обвенчались, все было бы кончено. Может, Юранд и посердился бы, но ведь и он обязан повиноваться князю, своему господину. Да и можно было бы ничего ему не говорить, покуда он не захотел бы выдать Данусю за другого или отдать ее в монастырь… Если и дал он обет, так не было бы тогда на нем греха. Против воли Божьей никто не пойдет… Господи, да, может, Твоя это воля?
– Иначе не может быть! – воскликнул Збышко.
