Тайно, ночною порой, они обвенчались, и скоро уж надо было им расставаться, поэтому порой странная тоска охватывала не одного только Збышка, но и всех остальных. Разговор обрывался. Время от времени приутихало пламя в камине, и головы погружались во мрак. Ксендз Вышонек подкидывал тогда на горящие угли новых поленьев и, когда сырые дрова начинали жалобно сипеть, говорил:
– Чего жаждешь ты, душа, страждущая в огне чистилища?
Ему отвечали сверчки, потом пламя, вспыхнув, вырывало из мрака бессонные лица, отражалось в доспехах господина де Лорша и озаряло белое платье и бессмертники на голове Дануси.
Собаки во дворе снова стали лаять в сторону бора так, как лают они всегда на волков.
Текли часы ночи, все чаще воцарялось молчание, и княгиня сказала наконец:
– Господи! Чем так сидеть после венчания, так лучше было бы пойти спать; но раз уж нам надо бодрствовать до утра, так перед отъездом сыграй же, ягодка, нам со Збышком еще раз на лютне.
Дануся, усталая и сонная, рада была встряхнуться – она тотчас побежала за лютней и, вернувшись через минуту, села с нею у постели Збышка.
– Что же мне сыграть вам? – спросила она.
– Что сыграть? – переспросила княгиня. – Что ж, как не ту песенку, которую ты пела в Тынце, когда Збышко увидал тебя в первый раз!
– Помню, помню я эту песенку и до гроба ее не забуду, – сказал Збышко. – Бывало, как услышу где, так слезы у меня из глаз и польются.
– Так я спою! – сказала Дануся.
И тотчас стала перебирать струны лютни и, закинув, как всегда, головку, запела:
Ах, когда б я пташкой
Да летать умела,
Я бы в Силезию
К Ясю улетела.
Сиротинкой бедной
На плетень бы села:
«Глянь же, мой соколик,
Люба прилетела!..»
Вдруг голос у нее пресекся, губы задрожали, и слезы брызнули из глаз и потекли по щекам. Минуту она пыталась успокоиться, но не смогла и расплакалась так же горько, как тогда, в краковской темнице, когда в последний раз пела эту песенку Збышку, думая, что завтра ему снесут голову с плеч.
– Дануська, что с тобой, Дануська? – спрашивал Збышко.
– Чего ты плачешь? Что это за свадьба? – воскликнула княгиня. – Ну, чего ты?
– Не знаю, – рыдая, ответила Дануська, – так мне что-то тоскливо!.. Так жаль… Збышка и вас…
Все встревожились и стали ее успокаивать, стали толковать ей, что уезжает она ненадолго, что еще на праздниках все они съедутся с Юрандом в Цеханове. Збышко снова обнял ее, прижимал ее к груди и осушал губами слезы у нее на глазах; и все же сердца у всех сжались в тревоге – и в тревоге текли для них эти ночные часы.
Вдруг во дворе раздался такой неожиданный пронзительный скрип, что все вздрогнули. Вскочив со скамьи, княгиня воскликнула:
– Боже мой! Это колодезные журавли! Поят коней!
А ксендз Вышонек посмотрел в окно, в котором стеклянные шарики начали уже светлеть, и произнес:
– Чуть брезжит заря, день занимается. Ave Maria, gratia plena. [80]
И вышел из горницы; вернувшись через некоторое время, он сказал:
– Светает, но день будет хмурый. Это люди Юранда поят коней. Пора в дорогу, бедняжка!..
При этих словах княгиня и Дануся громко разрыдались и запричитали вместе со Збышком, как причитают при расставании простые люди; это был как бы обрядовый плач, и звучал он и как жалоба, и как песня, которая у простых душ льется так же естественно, как слезы льются из глаз.
Ой, да не помочь плачем, слезами,
Да когда ты расстаешься с нами,
Да пришла наша година,
Да горька наша судьбина,
Ой, да прости-прощай!
В последний раз привлек к себе Збышко Данусю и сжимал ее в объятиях, пока не захватило у него дух и пока княгиня не оторвала от него жену, чтобы одеть ее в дорогу.
Тем временем совсем рассвело. Все пробудились в доме, поднялась суета. К Збышку вошел чех справиться о его здоровье и узнать, какие будут распоряжения.
– Придвинь постель к окну! – велел ему рыцарь.
Чех легко придвинул постель к окну, но, когда Збышко велел ему отворить окно, он удивился, однако выполнил и этот приказ, только укрыл господина своим кожухом, так как на дворе хоть и пасмурно было, но холодно и падал мягкий, обильный снег.
Збышко стал смотреть в окно. Сквозь хлопья снега, летевшие из тучи, он увидел на дворе санки; их окружали слуги Юранда верхом на лохматых лошадях, от которых поднимался пар. Все слуги были вооружены, у кое-кого поверх кожухов были надеты даже кольчуги, в которых отражались бледные лучи хмурого дня. Лес совсем закрыла снежная пелена; плетни и ворота были едва видны.
Дануся, уже закутанная в кожушок и лисью шубу, еще раз прибежала в горницу к Збышку, еще раз обвила его шею и сказала ему на прощанье:
– Хоть я и уезжаю, но я твоя.
А он целовал ей руки, щеки и глаза, которые едва виднелись из-под лисьего меха, и говорил:
– Храни тебя Бог! Счастливой дороги! Моя ты теперь, моя до гроба!
